tstealth1 (tstealth1) wrote,
tstealth1
tstealth1

На смерть великого гуманиста Леонардо Бруни. 1444 год

Речь Браччолини Поджо на похоронах Леонардо Бруни.
Эта речь отражает не только отношение народа к прославленному канцлеру, но и является программным сочинением гуманистической школы. Емко и кратко выражает Поджо идеи смысла и содержания человеческой жизни.

Перевод речи выполнен по изданию Leonardi Bruni Arretini Epistolarum libri VIII, pars 1—2/Ed. L. Mehus. Florentiae, 1741; p. CXV—CXXVI.


Тондо из усыпальницы Леонардо Бруни

Сегодняшний день, флорентийцы, и этот всенародный траур, объявленный со всеобщего согласия, свидетельствуют, сколь велика добродетель этого выдающегося и достойнейшего всяческой похвалы мужа и сколь дорога она и приятна всему государству (civitatis), когда мы видим, что должностные лица города, все слои и состояния в общем согласии (omnium ordi-num consensum), весь народ единодушно, по собственной воле пришли в своих решениях к одинаковому мнению относительно торжественного проведения этих похорон. Ведь нет никого, кто, считая себя гражданином, не приложил бы рвения и усердия для почтения праха человека, столь заслуженного перед государством, такого, подобные которому рождаются в редкие времена. Поистине благородно и прекрасно это свидетельство добродетели и почета, и его следует оценить превыше всего. Ибо справедлива и истинна та почесть, какую воздают добровольно одной лишь добродетели и честно содеянному, а не та, которую приобретают иным путем, либо просьбами вымаливают, либо голосованием (suffragiis hominum). Эти почести воздаются не роду, не предкам, не родителям Леонардо, не но просьбам друзей, но [воздаются] они честности, благоразумию, умеренности, чистоте жизни, чтобы предстать [перед всеми] не приобретенными чужим трудом, но содеянными одной лишь добродетелью. Следовательно, как надобно нам добиваться прочих благ жизни (commoda vitae), так более всего должны мы всеми силами стремиться к добродетели, поскольку почитателям ее назначены и при жизни и после смерти столь почетные награды. Но хотя плод добродетели в известной мере заключен, очевидно, в самой добродетели, однако для славы также важно, чтобы и память в будущем ценили, сберегали, чтили и всюду славили бы те, кто и сам жил похвально. Но в высшей степени достохвальной мне кажется прежде всего любовь (pietas) государства и затем участие в почетном погребении множества граждан, почтивших память выдающегося мужа столь благородным проявлением расположения. Свидетельствуя о выдающейся славе умершего, это побуждает и живых стремиться [идти] тем жизненным путем, на котором, как они могут увидеть, этот гражданин достиг таких высоких почестей и стал так дорог республике.

Хотя добродетель Леонардо не нуждается для своего прославления в помощи чужой похвалы, ибо при жизни он стяжал бессмертную славу, однако мы должны исполнить наш долг дружбы. Возникнув более 44 лет тому назад в ходе одинаковых занятий, она всегда существовала нерушимо без всякой ссоры или нарушения [взаимного] расположения. Обычно среди друзей возникают несогласия, ссоры, распри, так что [взаимное] расположение оказывается прерванным. Но наш душевный союз всегда оставался непоколебленным, взаимная любовь никогда не нарушалась из-за разногласий. И это выпало нам на долю по праву. Ведь та дружба истинна и устойчива, которую связывает изучение наилучших искусств и сходство добрых нравов, и она, будучи поддержана взаимной благожелательностью и услугами, не может не быть крепкой и долговечной. И хотя на всех ученых и красноречивых людей возлагается обязанность прославить у потомков имя того, кто был величайшим украшением нашего времени и всех ученых, однако право нашей дружбы, согласие стремлений и занятий, видимо, по справедливости требуют в первую очередь от нас вознаградить посмертной памятью того, кому и при жизни мы оказывали высочайшие благодеяния.

Но прежде, чем я начну говорить то, что наметил, да позволено мне будет немного посетовать на общее наше положение, которое мне представляется слишком затруднительным и неясным, [пожаловаться] на несправедливую судьбу, лишившую меня всех тех, с кем меня с молодых лет глубокой любовью и расположением связывали научные занятия (studia litterarum). В самом деле, сначала судьба вырвала у нас общего отца всех ученых, гуманнейшего и ученейшего мужа Колюччо Салютати затем Роберто, по прозванию Руфо2, позже Иикколо Никколи3, мужей, выдающихся в любом роде литературной деятельности (litterae) и в науках о человеке (studia humanitatis), наконец, мужа, известного всяческими добродетелями,— Лоренцо Медичи4 и многих других, связанных со мной глубокой дружбой. Оставался один из старых ученых и членов словно бы некогда возрожденной академии (quasi renascentis olim academiae), с кем делил я обычно не только занятия, но и помыслы, возвращаясь часто в наших разговорах к радостям прежней нашей жизни, когда жили все те, кого я только что назвал. И его также прервала несправедливая судьба в самый разгар его работы, показав, что нет ничего неопределеннее дня смерти, ничего ненадежнее нашей жизни. И именно эта кончина напоминает [нам], что следует более размышлять не о будущем, а о настоящем (поп admonet ma-gis de futuro quam de presenti tempore esse considerandum). Ведь неопределенен и ненадежен статус жизни, бренна природа людей, слабо тело и потому подвержено многим несчастьям. И если, по словам Варрона, человек — водяной пузырь, то старик тем более.

Нашему Леонардо было 70 лет, однако он был здоров и крепок телом и редко ощущал недомогание. Так что в эту пору ничто, казалось, не должно было ему угрожать, кроме внезапной смерти. Но ничто нас не обманывает больше, чем [мысль], что никто не стар до такой степени, чтобы не надеяться прожить год, как пишет Цицерон. Случается поэтому, что мы свои дела откладываем на более дальний срок, чем подобает мудрым людям и чем требует обдуманный распорядок жизни. А смерть нападает сзади и прерывает в середине устроения сколь угодно честные начинания и все уносит с собой, кроме того, что приобретено добродетелью и честной жизнью (bonitate vitae). Поэтому, на мой взгляд, надо считать счастливыми тех, чья жизнь не ограничивается кратким временем, общим для всех людей, но с помощью добродетелей продлевается на долгий срок к потомкам. Хотя нет никакого зла ни в самой смерти, ни после нее для тех, кто прожил жизнь справедливо и честно (iuste ас recte) (ведь со смертью добродетельные мужи достигают наград за прожитую жизнь, и вся жизнь мудреца должна быть ничем иным, как размышлением о смерти5), однако нам, оставшимся, должно быть больно лишиться поддержки таких мужей и [их] добродетели. И в самом деле, смерть должна казаться достойной слез и ужасной не тем умирающим, кто почитал справедливость, а скорее тем, кто остается жить. Ведь первые избегали всякого произвола судьбы, вторым же надо опасаться тяжести новых дел. Первые обрели свой конец, в котором [проявляет себя] совершенство жизни (vitae perfectio), вторые еще должны следовать тернистым путем. Действительно, насколько - прекраснее цели по сравнению с тем, что стремится к цели, настолько более прекрасной и совершенной следует считать смерть мудреца по сравнению с этой жизнью. Смерть должна быть тяжкой для тех, чья жизнь подобна смерти, не будучи связана ни с какой добродетелью. Кому же предстоят как плод пройденной жизни вечная хвала и слава, те переносят смерть спокойно, словно конец трудов и награду за заслуги.

Возвратимся к тому, от чего отошла наша речь. Так как мы намерены удостоить похвал того, чья жизнь с любой своей стороны заслуживает похвал, то так их распределим, чтобы оценить и жизнь его, достойную всяческого одобрения, и труды, которые он создал ради нашей пользы.

Леонардо родился в Ареццо, городе очень древнем, а также весьма известном и некогда почитавшемся среди главных городов Этрурии, когда она была сильна мужами и оружием. Этот город прежде был столь славен и изобилен богатствами и мужами, что, по сообщению Тита Ливия6, он один обещал Сципиону, отправлявшемуся на Пуническую войну, 30 тысяч щитников и столько же шлемов; метательных копий, гезов [тяжелых копий], длинных дротиков — 50 тысяч и дополнительное количество [военных средств] в равном числе каждого рода — боевые секиры, заступы, серпы, туры [корзины с землей], осадные орудия; поскольку была нужда в 50 больших кораблях, он [обещал] предоставить 120 модиев пшеницы и деньги на путевые расходы декурионам и гребцам. И в самом деле, следует [по достоинству] оценить огромную мощь, силу и богатство этого города, который только для похода в период Пунической войны дал столько, сколько едва ли могла бы дать сегодня вся Этрурия. Но и в наши времена этот город также постоянно славился двумя вещами, с помощью которых прежде всего и приобретаются почет и известность — воинской доблестью и научными занятиями (studiis litterarum). Много знаменитых и выдающихся в военном деле мужей выдвинул этот город в наше время, ие говоря уже о прежних временах, много [мужей], прославившихся научными занятиями в любом роде учености. Из них одни окончили свои дни, другие сохранены нам божьей милостью ради всеобщей потребности в красноречии и мудрости (ad communem eloquentiae et sapicntiae usum); поскольку они нам хорошо известны, то их имена я опускаю, чтобы не выглядеть льстецом. Не пройду мимо одного, что, возможно, многим неизвестно: из Ареццо был родом, как он сам заявляет, ученейший и мудрейший муж Франческо Петрарка, чьему таланту мы многим обязаны. Поэтому все ученые должны воздать величайшие благодарности этому городу, который в наши времена, кажется, сделался обиталищем муз. Действительно, с этого времени гуманистическая образованность и мудрость (humanitatis et sapienliae studia) более всего стали почитаться и распространяться.

Леонардо был незнатного (minime claro) рода. Но чего не дала природа, то щедро принесла добродетель. Ведь он сам создал славное имя и благородство рода, а такое благородство является истинным и совершенным. В самом деле, кого украшают добродетели, тому присуще собственное (ingenua) и совершенное благородство, не приходящее извне, но родившееся дома, созданное не с чужой, по с собственной помощью, приобретенное не трудами предков, но своим бдением, трудом, старанием. А кто похваляется своим родом [всего лишь], чужое хвалит, как говорит трагик. И к тому же, насколько предпочтительнее дать славу другим, нежели сиять чужой славой, настолько лучше [самому] приобрести себе благородство, чем принять его как чужой дар, если только его можно принять, ибо каждый [сам] себе готовит благородство славными добродетелями и справедливыми деяниями, чем более всего и сияет благородство. Итак, либо становится благородным тот, кому благородство приуготовляется добродетелью и богатствами,— так представляется Аристотелю7,— либо, как думают стоики8, одна лишь добродетель рождает его [и обладающий ею] вполне облагорожен, а славное имя его на устах у всех.

В ранней юности Леонардо выучил на родине латинский язык и, когда решился душой на нечто более значительное, отправился во Флоренцию, где была богаче возможность для обучения и шире поприще для стяжания славы. Там он четыре года изучал гражданское право. Когда он значительно преуспел в этих занятиях, неожиданно прибыл из Константинополя Мануил Хризолор9, в то время, бесспорно, первый среди греков в мудрости и красноречии. Он первым возродил у нас изучение греческого языка, уже давно забытое и исчезнувшее в Италии. И поскольку многие стекались в его школу (ad eius doctrinam) и почитались превосходящими других, то, побужденный их славой, Леонардо, увидев, что это изучение обещает большую похвалу, последовал за Мануилом, оставил занятия гражданским правом и в скором времени достиг того, что большими дарованиями и неустанным усердием далеко превзошел всех других учеников. Он упражнялся в переводах как с латинского на греческий, так и с греческого па латинский. Но когда продвинулся в [изучении] того и другого настолько, что превзошел в красноречии всех, кто в ту пору почитался наиболее опытным, он увидел, что труды его только хвалят, но никакой выгоды они ему не приносят (nihil vero si-bi affere emolument! cemeret) — он страдал от бедности, будучи малоимущим (tenui esset censu); тогда он возвратился к гражданскому праву, которое обещает тому, кто им занимается, состояние и богатство. Он часто жаловался мне как другу, что вопреки своему желанию и понуждаемый необходимостью он оставил те занятия, благодаря которым уготована ему, как все предсказывали, большая слава, и возвратился к науке, отвергнутой прежде. Он тем более [сожалел] об этом, что уже издал при всеобщем одобрении, словно первые плоды своих занятий, некоторые небольшие работы, написанные с высочайшим красноречием.

Между тем случилось, что я отправился в римскую курию к папе Бонифацию IX10 и немного спустя по прибытии стал апостолическим секретарем — должность и выгодная (utile), и доставляющая почет и уважение. Через год, после того как умер Бонифаций, понтификат унаследовал Иннокентий VII п. И так как Леонардо, желая уйти от тягостных занятий правом, прежде обращался ко мне, сначала в разговорах, затем в письмах, с тем, чтобы я позаботился об его приглашении в курию на какую-нибудь службу, которая могла обеспечить честное существование (victum honestum), а у меня с близкими к Иннокентию [людьми] была тесная дружба, то, хваля Леонардо, возвышая изящество его речи и его добродетель, в сравнении с прочими, и одновременно показывая некоторые его сочинения, я добился того, что Леонардо, хотя и не известного ни папе, ни остальным, Иннокентий назначил секретарем, главным образом благодаря помощи двух [куриалов], которых папа очень любил и которые хотели пойти мне навстречу. В этом деле я много и упорно боролся против тех, кто настойчиво хлопотал о том же. Но, полагая, что ради друга надо все претерпеть, и стремясь удовлетворить его желание, я посчитал необходимым ради нашего [дружеского] союза не избегать ни трудностей, ни затрат, ни недоброжелательства.

Итак, приглашенный моими письмами в Рим 12 и несколько позже сделанный с моей помощью секретарем, Леонардо показал, что все, что я сообщал о нем, истинно, и вскоре, снискав благосклонность папы, который был весьма благожелательным (humanissimus) [человеком], он стал ему очень люб. Ту же должность, исполняемую им всегда очень честно, добросовестно и бескорыстно, он занимал также и во времена Григория, Александра и Иоанна 13; понтификат последнего был очень доходен (quaestuosissimus), и милостью Иоанна он скопил тогда много денег. Но когда Иоанн был в Болонье, вы пригласили Леонардо на должность канцлера 14, в которой он пробыл несколько месяцев. Однако как трудности новой службы, так и надежда на больший успех (maior spes emolumenti) заставили его после отказа от должности возвратиться к прежней службе. Он отправился в Рим, где находился Иоанн. Спустя немного времени он женился на добропорядочной девушке, от которой имел единственного сына, кого вы видите [здесь] печальным, одетым в траур и рыдающим 15.

Возвратившись в ту пору в Рим, Леонардо был с папой до тех пор, пока тот не скрылся из германского города Констанца, куда прибыл по случаю собора 16. И когда он увидел, что Иоанн [сам] толкает себя в пропасть, [и] оказалось, что над сопровождающими его нависло тогда действительно много опасностей, он, решив кончить службу у папы, возвратился во Флоренцию. И в то время как он довольствовался занятиями наукой и возможностью писать и наслаждался честным досугом, вы снова предложили ему должность канцлера17, которую он и выполнял с великим почетом и авторитетом до конца жизни. Он занимал также высокие руководящие посты в государстве, а именно, дважды с высокого одобрения граждан был в числе членов Совета десяти18, трижды знаменосцем цеха19, один раз был приором20. Он достиг бы и того знамени, которое в государстве является главнейшим21, если бы смерть не положила конец его жизни. Хотя она и случилась в старости, однако ее можно назвать жестокой и даже преждевременной, если принять во внимание добродетели и нравственность Леонардо, пользу его трудов, его серьезность, благоразумие и самый досуг его, который он всегда обращал на творческий труд (ad scribendi curam) и на пользу живущим. Все это отнял у нас один день и того отнял, кому, если бы можно пожелать этого, надлежало быть бессмертным.

Есть два рода людей, ведущих достойную уважения жизнь в удалении от воинской славы: одни это те, кто посвящают свои душевные силы управлению государством (animum suuni applicant ad Rempub. gubemandam) и, управляя им, претерпевают трудности ради общей пользы; другие — те, кто, будучи преданы досугу, отданному наукам (otio dediti litterarum) мирно живут в отдалении от шума народной жизни (a turbine populari). Тот и другой [род занятий] Леонардо соединил в себе с высочайшей славой. В самом деле, он оставил нам изобильные плоды своего досуга и многочисленные свидетельства своего таланта. Взял он также на себя заботы по руководству государством и был в этом так деятелен, что, не уступая никому, многих превосходил большой умеренностью, честностью и душевным благородством, а также бескорыстием. Многочисленны доказательства его высокого дарования и свидетельства его выдающейся натуры; ведь на досуге он исполнял столько государственных обязанностей, сколько те, кто не делает ничего другого, и столько написал, сколько не успевают [сделать] даже те, кто старится в полном покое вдали от государственных дел.

В любом возрасте образ его жизни был очень простым и строгим. Он жил в высшей степени размеренно (summa aequi-tafe), отличался воздержностью, скромностью, справедливостью, так что никому не причинял обид, никого не хулил. С готовностью помогал друзьям, если те нуждались в его помощи. Он прославился отменным благоразумием и серьезностью. Время, остававшееся у него от научных занятий и государственных дел, он уделял то своим личным делам (privatae rei), то встречам с друзьями, которым очень радовался. Дома он был строг, вне дома любезен. Прослыл немного более раздражительным и суровым, чем того требуют гуманистические занятия — смысл жизни ученейшего человека (doctissimi viri ratio). Но он сдерживал раздражительность и природную скупость; учеными занятиями и усердием в творчестве и делах он взрастил добродетели. Впрочем, то, что многие считают пороком, на мой взгляд, менее всего следует порицать в ученых людях. Ведь [вовсе] не гневаться свойственно не человеку, выдающемуся добродетелью, но скорее пню и неотесанному чурбану. Некоторые, [отличающиеся] вялым духом и тупоумием, коснеют в лени, ничего не чувствуя, хотя бы их погоняло, как быков, стрекало, а это, видимо, свойственно не добродетели, а тупости. Умам же живым, деятельным, полным сил необходимо иной раз приходить в кратковременное волнение. Натуре сильной и проницательной, думается, более свойственно тотчас же выразить свое возмущение трусостью, несправедливостью, заблуждением других, нежели скрывать страсть, как делают многие, желающие казаться добрыми, или же вообще не волноваться, что свидетельствует не о добродетели, а о хитром нраве и о вялости или неразвитости чувств. Напротив, неожиданная вспышка и внезапное возмущение, которое никому не вредит, порицать не следует, но скорее надо одобрить. Ибо они возбуждают душу и обычно делают прозорливее ум 22.

Таков был жизненный путь славнейшего мужа, который мы кратко проследили с тем, чтобы перейти [теперь] к более важному, о чем я решил сказать особо. Поскольку до сих пор Флоренция была лишена [сочинений] греческих авторов, то Леонардо перевел речь Василия23, написанную им для наставления учеников, и перевел с такой дивной красотой слога, что она кажется не переводом, а его собственным сочинением. Затем он выпустил с большим красноречием [написанный] диалог24, хотя в его первой книге он нападает на выдающихся и весьма ученых людей: Данте, Франческо Петрарку, Джованни Боккаччо, на их учение, красноречие, труды; во второй книге, в извинение за предыдущее, восхваляется их добродетель (in superioris excusationem ipsorum et virtus)25. Он перевел на латинский язык из Плутарха жизнеописания Тиберия и Гая Гракхов, Павла Эмилия, Катона Младшего, а также Серто-рия26 и Цицерона; жизнеописание же Цицерона27 он [сделал] не как переводчик, но словно сам сочинил, добавив многое, упущенное Плутархом. Издал книгу в похвалу нашего процветающего города28. Кроме того, перевел небольшую работу Ксенофонта о тиране29. Из Платона же перевел «Горгия» и «Федона»30 и некоторые письма. Из Аристотеля — «Экономику», к которой дал толкования31, «Этику» и «Политику»32, в которых, отвергнув невежество плохих переводчиков, воспроизвел содержание почти слово в слово, так что их легко могут понять латиняне33. Кроме того он написал жизнеописание Аристотеля34, составленное на основании многих авторов, как греческих, так и латинских. Оставил также выразительные комментарии в двух книгах к первой книге «Пунической войны» греческого историка Полибия35. Из Прокопия перевел «Историю готов» в четырех книгах36. Также [оставил] том писем и много небольших работ, таких как «О военном деле»37, «Против лицемеров нашего времени»38, особо «Историю»39, и многое сочинил помимо этого, в чем видны изящество слога и высочайшая сила ума.

Но что принесет Леонардо величайшую славу во все века, так это история о деяниях флорентинцев, написанная в 12 книгах. Он начинает ее немногим ранее 1300 года, со времени, когда деяния флорентинского народа предстают из сочинений предшествующих [авторов] как более достоверные. Это — труд, действительно заслуживающий доверия, в нем известность и слава Флоренции будут переданы потомкам на вечные времена надежным писателем, обладающим очень высоким авторитетом. Но не все, что Леонардо замыслил, он довел до конца. Ведь хотя он и предполагал проследить историю Флоренции вплоть до нашего времени, он описал только войны, которые мы вели с предыдущим герцогом Милана, завершить остальное ему помешала смерть.

За эту историю вы установили ему беспримерную награду за доблесть (virtutis praemium) с тем, чтобы она послужила памятью благодарного государства за оказанную услугу и других побудила к восхвалению деяний этого города, показавшего себя столь признательным за заслуги по отношению к родине. О выдающееся государство! О республика, достойная быть украшенной высшими похвалами! О достойный величайшей власти город, в котором за ученость, как можем мы видеть, воздаются столь высокие награды! Нет никакого государства, никакого народа, никаких правителей, которые жаловали бы большие награды за заслуги людям, посвятившим себя гуманитарным наукам и красноречию, у кого были бы в таком почете занятия наилучшими искусствами (optimarum artium studiis).

В самом деле, когда вначале Леонардо выбрал местожительством Флоренцию и начал писать историю, вы пожаловали ему гражданство и твердо установленный размер налога (certa census quantitate donatus est)40, который остался и у детей.

В дальнейшем та же привилегия была дарована Карло41, [родом] также из Ареццо, одаренному высоким красноречием и мудростью. Наконец,— также и мне, хотя я менее всего должен числиться среди ученых и красноречивых. Но и мне вы пожаловали тот же дар на основании столь же высокого мнения о моих подобных же [ученых] занятиях. Привилегию же Леонардо, которая была пожалована с самого начала, вы сделали постоянным вознаграждением за его труды. Но государство совсем не сожалеет, что благодарно воздало за заслуги, желая, чтобы они возрастали с еще большей щедростью. Где на свете слышим мы, граждане, о таких благодеяниях государства, столь расположенного к прославлению выдающихся мужей, о таком высоком одобрении занятий красноречием? Право же это государство, превосходящее прочие народы гуманностью (humanitas), должно называться всеобщей родиной добрых искусств (communis bonarum artium patria) и мастерской красноречия, которая всех преданных гуманистическим занятиям (humanitatis doctrina praeditos) принимает к себе, взращивает, лелеет, украшает высочайшими почестями и при жизни и после смерти. Некогда у афинян было множество писателей, как из греков, так и из чужеземцев, прославивших деяния афинян своими неусыпными трудами, но никто из них, как известно, не получил от афинян какой-нибудь награды за свои труды. О деяниях и речениях римлян писали многие славные умы. Только Эннию42, насколько нам известно, было пожаловано гражданство благодаря П. Сципиону; никто из прочих, а их было множество, не был вознагражден каким-нибудь даром, хотя они и посвятили свою жизнь и труды увековечиванию памяти о римлянах у потомков. Только Флоренция, среди прочих государств словно убежище мудрости и вдохновительница наилучших наук (tanquam sapientiae domicilium et studiorum optimorum auctrix) оказала величайшие благодеяния при жизни и беспримерные почести после смерти [человеку] удивительной добродетели и превосходной души Пьеро43, кто первым начал в своих сочинениях проливать свет на ее деяния, и показала [тем самым], сколь любезны ей те, чей труд свершается в ее честь и славу (quorum opera in suo hono-re et laudibus versaretur). Это сильное побуждение для других > посвятить себя тому роду учености, в котором подвизающиеся неутомимо достигают высоких наград за свои труды и бдения. Еще большее это утешение для тех, к кому государство было столь благосклонно в своих милостях, что они выполняют каждую обязанность с величайшим гражданским рвением; имя их благодаря трудам писателей и такому благодеянию станет бессмертным.

Но поскольку Леонардо указал нам путь к достижению похвалы и славы своими достоинствами, а не только замечательным талантом, я побуждаю тех, чей жизненный путь далек от наук, подражать его добродетели, умеренности, честности, любви к родине. Ведь и без наук можно быть прекрасным гражданином и помогать государству как советом, так и делом. Действительно, и в древности и в последующие времена было очень много людей, наделенных добродетелью и не обладавших никакой блестящей ученостью, кто с большой славой совершал замечательные деяния и в военное и в мирное время. И так как слава добродетели состоит в действии44, то государство, по-видимому, горячо желает скорее скромности, честности, бескорыстия души — свободной в суждении, старательной в действии, нежели знания (scientiam). Однако ученостью (litterae), если она достается, пренебрегать не следует, к ней надо скорее стремиться, если она отсутствует, так как она доставляет великую славу ее обладателям, и они обычно и в делах проявляют себя как более знающие и более совершенные. Тех же, у кого в сердце музы и кто посвящает себя занятиям добрыми искусствами, я молю, чтобы они со всем усердием и душевным напряжением старались продолжать в речах и сочинениях тот жизненный путь, который они начали, и шли по следам того, чью славу возносят [здесь] до небес; но прежде всего, чтобы почитали добродетель и считали ее вождем жизни, без чего, думается, следует пренебречь и науками к отвергнуть всякую ученость. Ибо те, для кого важнее знание, нежели искание (indagatio) добродетели, становятся лукавыми и опасными, вредными и для государства, и для остальных [людей]. Поистине сильно заблуждаются те, в чьих душах нет добродетели, руководительницы их деяний и трудов (suorum actuum atque operum moderatrix), и кто науку, предназначенную для блага людей, обращают на погибель человечества. Они используют честное занятие для злодеяния и вероломства, будто чистую девушку выставляя для разврата. Поэтому все те, кто хотят быть великими мужами, превосходящими остальных, и прославить свое имя, пусть соединяют с занятиями литературой и наукой (litterarum studiis et doctri-na) совершенствование в добродетелях (exercitia virtutum) и обращают их на пользу государства и каждого [человека] (ad Reipubl. et ad smgulorum utilitatem). Ибо лучше быть гражданином неучены^, нежели дурным (malus), и менее ду*-реи гражданин необразованный, чем ученый, возмущающий государство и вредящий обществу (rempublicam perturbat et nocet civitati). Те же, кто усердно овладевает и тем и другим, должны, во-первых, наслаждаться блаженной жизнью, которая приобретается добродетелью и правыми деяниями (virtute et recte factis), затем добиться [таким способом] вечной памяти для своего имени, наконец, [достичь] счастья (felicitatem) будущей жизни, каковое является истинным и совершенным счастьем и к каковому все мы должны стремиться.

Tags: Флорентийская республика, гуманизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments