tstealth1 (tstealth1) wrote,
tstealth1
tstealth1

На смерть великого гуманиста Леонардо Бруни. 1444 год

Речь Браччолини Поджо на похоронах Леонардо Бруни.
Эта речь отражает не только отношение народа к прославленному канцлеру, но и является программным сочинением гуманистической школы. Емко и кратко выражает Поджо идеи смысла и содержания человеческой жизни.

Перевод речи выполнен по изданию Leonardi Bruni Arretini Epistolarum libri VIII, pars 1—2/Ed. L. Mehus. Florentiae, 1741; p. CXV—CXXVI.


Тондо из усыпальницы Леонардо Бруни

Сегодняшний день, флорентийцы, и этот всенародный траур, объявленный со всеобщего согласия, свидетельствуют, сколь велика добродетель этого выдающегося и достойнейшего всяческой похвалы мужа и сколь дорога она и приятна всему государству (civitatis), когда мы видим, что должностные лица города, все слои и состояния в общем согласии (omnium ordi-num consensum), весь народ единодушно, по собственной воле пришли в своих решениях к одинаковому мнению относительно торжественного проведения этих похорон. Ведь нет никого, кто, считая себя гражданином, не приложил бы рвения и усердия для почтения праха человека, столь заслуженного перед государством, такого, подобные которому рождаются в редкие времена. Поистине благородно и прекрасно это свидетельство добродетели и почета, и его следует оценить превыше всего. Ибо справедлива и истинна та почесть, какую воздают добровольно одной лишь добродетели и честно содеянному, а не та, которую приобретают иным путем, либо просьбами вымаливают, либо голосованием (suffragiis hominum). Эти почести воздаются не роду, не предкам, не родителям Леонардо, не но просьбам друзей, но [воздаются] они честности, благоразумию, умеренности, чистоте жизни, чтобы предстать [перед всеми] не приобретенными чужим трудом, но содеянными одной лишь добродетелью. Следовательно, как надобно нам добиваться прочих благ жизни (commoda vitae), так более всего должны мы всеми силами стремиться к добродетели, поскольку почитателям ее назначены и при жизни и после смерти столь почетные награды. Но хотя плод добродетели в известной мере заключен, очевидно, в самой добродетели, однако для славы также важно, чтобы и память в будущем ценили, сберегали, чтили и всюду славили бы те, кто и сам жил похвально. Но в высшей степени достохвальной мне кажется прежде всего любовь (pietas) государства и затем участие в почетном погребении множества граждан, почтивших память выдающегося мужа столь благородным проявлением расположения. Свидетельствуя о выдающейся славе умершего, это побуждает и живых стремиться [идти] тем жизненным путем, на котором, как они могут увидеть, этот гражданин достиг таких высоких почестей и стал так дорог республике.

Хотя добродетель Леонардо не нуждается для своего прославления в помощи чужой похвалы, ибо при жизни он стяжал бессмертную славу, однако мы должны исполнить наш долг дружбы. Возникнув более 44 лет тому назад в ходе одинаковых занятий, она всегда существовала нерушимо без всякой ссоры или нарушения [взаимного] расположения. Обычно среди друзей возникают несогласия, ссоры, распри, так что [взаимное] расположение оказывается прерванным. Но наш душевный союз всегда оставался непоколебленным, взаимная любовь никогда не нарушалась из-за разногласий. И это выпало нам на долю по праву. Ведь та дружба истинна и устойчива, которую связывает изучение наилучших искусств и сходство добрых нравов, и она, будучи поддержана взаимной благожелательностью и услугами, не может не быть крепкой и долговечной. И хотя на всех ученых и красноречивых людей возлагается обязанность прославить у потомков имя того, кто был величайшим украшением нашего времени и всех ученых, однако право нашей дружбы, согласие стремлений и занятий, видимо, по справедливости требуют в первую очередь от нас вознаградить посмертной памятью того, кому и при жизни мы оказывали высочайшие благодеяния.

Но прежде, чем я начну говорить то, что наметил, да позволено мне будет немного посетовать на общее наше положение, которое мне представляется слишком затруднительным и неясным, [пожаловаться] на несправедливую судьбу, лишившую меня всех тех, с кем меня с молодых лет глубокой любовью и расположением связывали научные занятия (studia litterarum). В самом деле, сначала судьба вырвала у нас общего отца всех ученых, гуманнейшего и ученейшего мужа Колюччо Салютати затем Роберто, по прозванию Руфо2, позже Иикколо Никколи3, мужей, выдающихся в любом роде литературной деятельности (litterae) и в науках о человеке (studia humanitatis), наконец, мужа, известного всяческими добродетелями,— Лоренцо Медичи4 и многих других, связанных со мной глубокой дружбой. Оставался один из старых ученых и членов словно бы некогда возрожденной академии (quasi renascentis olim academiae), с кем делил я обычно не только занятия, но и помыслы, возвращаясь часто в наших разговорах к радостям прежней нашей жизни, когда жили все те, кого я только что назвал. И его также прервала несправедливая судьба в самый разгар его работы, показав, что нет ничего неопределеннее дня смерти, ничего ненадежнее нашей жизни. И именно эта кончина напоминает [нам], что следует более размышлять не о будущем, а о настоящем (поп admonet ma-gis de futuro quam de presenti tempore esse considerandum). Ведь неопределенен и ненадежен статус жизни, бренна природа людей, слабо тело и потому подвержено многим несчастьям. И если, по словам Варрона, человек — водяной пузырь, то старик тем более.

Нашему Леонардо было 70 лет, однако он был здоров и крепок телом и редко ощущал недомогание. Так что в эту пору ничто, казалось, не должно было ему угрожать, кроме внезапной смерти. Но ничто нас не обманывает больше, чем [мысль], что никто не стар до такой степени, чтобы не надеяться прожить год, как пишет Цицерон. Случается поэтому, что мы свои дела откладываем на более дальний срок, чем подобает мудрым людям и чем требует обдуманный распорядок жизни. А смерть нападает сзади и прерывает в середине устроения сколь угодно честные начинания и все уносит с собой, кроме того, что приобретено добродетелью и честной жизнью (bonitate vitae). Поэтому, на мой взгляд, надо считать счастливыми тех, чья жизнь не ограничивается кратким временем, общим для всех людей, но с помощью добродетелей продлевается на долгий срок к потомкам. Хотя нет никакого зла ни в самой смерти, ни после нее для тех, кто прожил жизнь справедливо и честно (iuste ас recte) (ведь со смертью добродетельные мужи достигают наград за прожитую жизнь, и вся жизнь мудреца должна быть ничем иным, как размышлением о смерти5), однако нам, оставшимся, должно быть больно лишиться поддержки таких мужей и [их] добродетели. И в самом деле, смерть должна казаться достойной слез и ужасной не тем умирающим, кто почитал справедливость, а скорее тем, кто остается жить. Ведь первые избегали всякого произвола судьбы, вторым же надо опасаться тяжести новых дел. Первые обрели свой конец, в котором [проявляет себя] совершенство жизни (vitae perfectio), вторые еще должны следовать тернистым путем. Действительно, насколько - прекраснее цели по сравнению с тем, что стремится к цели, настолько более прекрасной и совершенной следует считать смерть мудреца по сравнению с этой жизнью. Смерть должна быть тяжкой для тех, чья жизнь подобна смерти, не будучи связана ни с какой добродетелью. Кому же предстоят как плод пройденной жизни вечная хвала и слава, те переносят смерть спокойно, словно конец трудов и награду за заслуги.

Возвратимся к тому, от чего отошла наша речь. Так как мы намерены удостоить похвал того, чья жизнь с любой своей стороны заслуживает похвал, то так их распределим, чтобы оценить и жизнь его, достойную всяческого одобрения, и труды, которые он создал ради нашей пользы.

Леонардо родился в Ареццо, городе очень древнем, а также весьма известном и некогда почитавшемся среди главных городов Этрурии, когда она была сильна мужами и оружием. Этот город прежде был столь славен и изобилен богатствами и мужами, что, по сообщению Тита Ливия6, он один обещал Сципиону, отправлявшемуся на Пуническую войну, 30 тысяч щитников и столько же шлемов; метательных копий, гезов [тяжелых копий], длинных дротиков — 50 тысяч и дополнительное количество [военных средств] в равном числе каждого рода — боевые секиры, заступы, серпы, туры [корзины с землей], осадные орудия; поскольку была нужда в 50 больших кораблях, он [обещал] предоставить 120 модиев пшеницы и деньги на путевые расходы декурионам и гребцам. И в самом деле, следует [по достоинству] оценить огромную мощь, силу и богатство этого города, который только для похода в период Пунической войны дал столько, сколько едва ли могла бы дать сегодня вся Этрурия. Но и в наши времена этот город также постоянно славился двумя вещами, с помощью которых прежде всего и приобретаются почет и известность — воинской доблестью и научными занятиями (studiis litterarum). Много знаменитых и выдающихся в военном деле мужей выдвинул этот город в наше время, ие говоря уже о прежних временах, много [мужей], прославившихся научными занятиями в любом роде учености. Из них одни окончили свои дни, другие сохранены нам божьей милостью ради всеобщей потребности в красноречии и мудрости (ad communem eloquentiae et sapicntiae usum); поскольку они нам хорошо известны, то их имена я опускаю, чтобы не выглядеть льстецом. Не пройду мимо одного, что, возможно, многим неизвестно: из Ареццо был родом, как он сам заявляет, ученейший и мудрейший муж Франческо Петрарка, чьему таланту мы многим обязаны. Поэтому все ученые должны воздать величайшие благодарности этому городу, который в наши времена, кажется, сделался обиталищем муз. Действительно, с этого времени гуманистическая образованность и мудрость (humanitatis et sapienliae studia) более всего стали почитаться и распространяться.

Леонардо был незнатного (minime claro) рода. Но чего не дала природа, то щедро принесла добродетель. Ведь он сам создал славное имя и благородство рода, а такое благородство является истинным и совершенным. В самом деле, кого украшают добродетели, тому присуще собственное (ingenua) и совершенное благородство, не приходящее извне, но родившееся дома, созданное не с чужой, по с собственной помощью, приобретенное не трудами предков, но своим бдением, трудом, старанием. А кто похваляется своим родом [всего лишь], чужое хвалит, как говорит трагик. И к тому же, насколько предпочтительнее дать славу другим, нежели сиять чужой славой, настолько лучше [самому] приобрести себе благородство, чем принять его как чужой дар, если только его можно принять, ибо каждый [сам] себе готовит благородство славными добродетелями и справедливыми деяниями, чем более всего и сияет благородство. Итак, либо становится благородным тот, кому благородство приуготовляется добродетелью и богатствами,— так представляется Аристотелю7,— либо, как думают стоики8, одна лишь добродетель рождает его [и обладающий ею] вполне облагорожен, а славное имя его на устах у всех.

В ранней юности Леонардо выучил на родине латинский язык и, когда решился душой на нечто более значительное, отправился во Флоренцию, где была богаче возможность для обучения и шире поприще для стяжания славы. Там он четыре года изучал гражданское право. Когда он значительно преуспел в этих занятиях, неожиданно прибыл из Константинополя Мануил Хризолор9, в то время, бесспорно, первый среди греков в мудрости и красноречии. Он первым возродил у нас изучение греческого языка, уже давно забытое и исчезнувшее в Италии. И поскольку многие стекались в его школу (ad eius doctrinam) и почитались превосходящими других, то, побужденный их славой, Леонардо, увидев, что это изучение обещает большую похвалу, последовал за Мануилом, оставил занятия гражданским правом и в скором времени достиг того, что большими дарованиями и неустанным усердием далеко превзошел всех других учеников. Он упражнялся в переводах как с латинского на греческий, так и с греческого па латинский. Но когда продвинулся в [изучении] того и другого настолько, что превзошел в красноречии всех, кто в ту пору почитался наиболее опытным, он увидел, что труды его только хвалят, но никакой выгоды они ему не приносят (nihil vero si-bi affere emolument! cemeret) — он страдал от бедности, будучи малоимущим (tenui esset censu); тогда он возвратился к гражданскому праву, которое обещает тому, кто им занимается, состояние и богатство. Он часто жаловался мне как другу, что вопреки своему желанию и понуждаемый необходимостью он оставил те занятия, благодаря которым уготована ему, как все предсказывали, большая слава, и возвратился к науке, отвергнутой прежде. Он тем более [сожалел] об этом, что уже издал при всеобщем одобрении, словно первые плоды своих занятий, некоторые небольшие работы, написанные с высочайшим красноречием.

Между тем случилось, что я отправился в римскую курию к папе Бонифацию IX10 и немного спустя по прибытии стал апостолическим секретарем — должность и выгодная (utile), и доставляющая почет и уважение. Через год, после того как умер Бонифаций, понтификат унаследовал Иннокентий VII п. И так как Леонардо, желая уйти от тягостных занятий правом, прежде обращался ко мне, сначала в разговорах, затем в письмах, с тем, чтобы я позаботился об его приглашении в курию на какую-нибудь службу, которая могла обеспечить честное существование (victum honestum), а у меня с близкими к Иннокентию [людьми] была тесная дружба, то, хваля Леонардо, возвышая изящество его речи и его добродетель, в сравнении с прочими, и одновременно показывая некоторые его сочинения, я добился того, что Леонардо, хотя и не известного ни папе, ни остальным, Иннокентий назначил секретарем, главным образом благодаря помощи двух [куриалов], которых папа очень любил и которые хотели пойти мне навстречу. В этом деле я много и упорно боролся против тех, кто настойчиво хлопотал о том же. Но, полагая, что ради друга надо все претерпеть, и стремясь удовлетворить его желание, я посчитал необходимым ради нашего [дружеского] союза не избегать ни трудностей, ни затрат, ни недоброжелательства.

Итак, приглашенный моими письмами в Рим 12 и несколько позже сделанный с моей помощью секретарем, Леонардо показал, что все, что я сообщал о нем, истинно, и вскоре, снискав благосклонность папы, который был весьма благожелательным (humanissimus) [человеком], он стал ему очень люб. Ту же должность, исполняемую им всегда очень честно, добросовестно и бескорыстно, он занимал также и во времена Григория, Александра и Иоанна 13; понтификат последнего был очень доходен (quaestuosissimus), и милостью Иоанна он скопил тогда много денег. Но когда Иоанн был в Болонье, вы пригласили Леонардо на должность канцлера 14, в которой он пробыл несколько месяцев. Однако как трудности новой службы, так и надежда на больший успех (maior spes emolumenti) заставили его после отказа от должности возвратиться к прежней службе. Он отправился в Рим, где находился Иоанн. Спустя немного времени он женился на добропорядочной девушке, от которой имел единственного сына, кого вы видите [здесь] печальным, одетым в траур и рыдающим 15.

Возвратившись в ту пору в Рим, Леонардо был с папой до тех пор, пока тот не скрылся из германского города Констанца, куда прибыл по случаю собора 16. И когда он увидел, что Иоанн [сам] толкает себя в пропасть, [и] оказалось, что над сопровождающими его нависло тогда действительно много опасностей, он, решив кончить службу у папы, возвратился во Флоренцию. И в то время как он довольствовался занятиями наукой и возможностью писать и наслаждался честным досугом, вы снова предложили ему должность канцлера17, которую он и выполнял с великим почетом и авторитетом до конца жизни. Он занимал также высокие руководящие посты в государстве, а именно, дважды с высокого одобрения граждан был в числе членов Совета десяти18, трижды знаменосцем цеха19, один раз был приором20. Он достиг бы и того знамени, которое в государстве является главнейшим21, если бы смерть не положила конец его жизни. Хотя она и случилась в старости, однако ее можно назвать жестокой и даже преждевременной, если принять во внимание добродетели и нравственность Леонардо, пользу его трудов, его серьезность, благоразумие и самый досуг его, который он всегда обращал на творческий труд (ad scribendi curam) и на пользу живущим. Все это отнял у нас один день и того отнял, кому, если бы можно пожелать этого, надлежало быть бессмертным.

Есть два рода людей, ведущих достойную уважения жизнь в удалении от воинской славы: одни это те, кто посвящают свои душевные силы управлению государством (animum suuni applicant ad Rempub. gubemandam) и, управляя им, претерпевают трудности ради общей пользы; другие — те, кто, будучи преданы досугу, отданному наукам (otio dediti litterarum) мирно живут в отдалении от шума народной жизни (a turbine populari). Тот и другой [род занятий] Леонардо соединил в себе с высочайшей славой. В самом деле, он оставил нам изобильные плоды своего досуга и многочисленные свидетельства своего таланта. Взял он также на себя заботы по руководству государством и был в этом так деятелен, что, не уступая никому, многих превосходил большой умеренностью, честностью и душевным благородством, а также бескорыстием. Многочисленны доказательства его высокого дарования и свидетельства его выдающейся натуры; ведь на досуге он исполнял столько государственных обязанностей, сколько те, кто не делает ничего другого, и столько написал, сколько не успевают [сделать] даже те, кто старится в полном покое вдали от государственных дел.

В любом возрасте образ его жизни был очень простым и строгим. Он жил в высшей степени размеренно (summa aequi-tafe), отличался воздержностью, скромностью, справедливостью, так что никому не причинял обид, никого не хулил. С готовностью помогал друзьям, если те нуждались в его помощи. Он прославился отменным благоразумием и серьезностью. Время, остававшееся у него от научных занятий и государственных дел, он уделял то своим личным делам (privatae rei), то встречам с друзьями, которым очень радовался. Дома он был строг, вне дома любезен. Прослыл немного более раздражительным и суровым, чем того требуют гуманистические занятия — смысл жизни ученейшего человека (doctissimi viri ratio). Но он сдерживал раздражительность и природную скупость; учеными занятиями и усердием в творчестве и делах он взрастил добродетели. Впрочем, то, что многие считают пороком, на мой взгляд, менее всего следует порицать в ученых людях. Ведь [вовсе] не гневаться свойственно не человеку, выдающемуся добродетелью, но скорее пню и неотесанному чурбану. Некоторые, [отличающиеся] вялым духом и тупоумием, коснеют в лени, ничего не чувствуя, хотя бы их погоняло, как быков, стрекало, а это, видимо, свойственно не добродетели, а тупости. Умам же живым, деятельным, полным сил необходимо иной раз приходить в кратковременное волнение. Натуре сильной и проницательной, думается, более свойственно тотчас же выразить свое возмущение трусостью, несправедливостью, заблуждением других, нежели скрывать страсть, как делают многие, желающие казаться добрыми, или же вообще не волноваться, что свидетельствует не о добродетели, а о хитром нраве и о вялости или неразвитости чувств. Напротив, неожиданная вспышка и внезапное возмущение, которое никому не вредит, порицать не следует, но скорее надо одобрить. Ибо они возбуждают душу и обычно делают прозорливее ум 22.

Таков был жизненный путь славнейшего мужа, который мы кратко проследили с тем, чтобы перейти [теперь] к более важному, о чем я решил сказать особо. Поскольку до сих пор Флоренция была лишена [сочинений] греческих авторов, то Леонардо перевел речь Василия23, написанную им для наставления учеников, и перевел с такой дивной красотой слога, что она кажется не переводом, а его собственным сочинением. Затем он выпустил с большим красноречием [написанный] диалог24, хотя в его первой книге он нападает на выдающихся и весьма ученых людей: Данте, Франческо Петрарку, Джованни Боккаччо, на их учение, красноречие, труды; во второй книге, в извинение за предыдущее, восхваляется их добродетель (in superioris excusationem ipsorum et virtus)25. Он перевел на латинский язык из Плутарха жизнеописания Тиберия и Гая Гракхов, Павла Эмилия, Катона Младшего, а также Серто-рия26 и Цицерона; жизнеописание же Цицерона27 он [сделал] не как переводчик, но словно сам сочинил, добавив многое, упущенное Плутархом. Издал книгу в похвалу нашего процветающего города28. Кроме того, перевел небольшую работу Ксенофонта о тиране29. Из Платона же перевел «Горгия» и «Федона»30 и некоторые письма. Из Аристотеля — «Экономику», к которой дал толкования31, «Этику» и «Политику»32, в которых, отвергнув невежество плохих переводчиков, воспроизвел содержание почти слово в слово, так что их легко могут понять латиняне33. Кроме того он написал жизнеописание Аристотеля34, составленное на основании многих авторов, как греческих, так и латинских. Оставил также выразительные комментарии в двух книгах к первой книге «Пунической войны» греческого историка Полибия35. Из Прокопия перевел «Историю готов» в четырех книгах36. Также [оставил] том писем и много небольших работ, таких как «О военном деле»37, «Против лицемеров нашего времени»38, особо «Историю»39, и многое сочинил помимо этого, в чем видны изящество слога и высочайшая сила ума.

Но что принесет Леонардо величайшую славу во все века, так это история о деяниях флорентинцев, написанная в 12 книгах. Он начинает ее немногим ранее 1300 года, со времени, когда деяния флорентинского народа предстают из сочинений предшествующих [авторов] как более достоверные. Это — труд, действительно заслуживающий доверия, в нем известность и слава Флоренции будут переданы потомкам на вечные времена надежным писателем, обладающим очень высоким авторитетом. Но не все, что Леонардо замыслил, он довел до конца. Ведь хотя он и предполагал проследить историю Флоренции вплоть до нашего времени, он описал только войны, которые мы вели с предыдущим герцогом Милана, завершить остальное ему помешала смерть.

За эту историю вы установили ему беспримерную награду за доблесть (virtutis praemium) с тем, чтобы она послужила памятью благодарного государства за оказанную услугу и других побудила к восхвалению деяний этого города, показавшего себя столь признательным за заслуги по отношению к родине. О выдающееся государство! О республика, достойная быть украшенной высшими похвалами! О достойный величайшей власти город, в котором за ученость, как можем мы видеть, воздаются столь высокие награды! Нет никакого государства, никакого народа, никаких правителей, которые жаловали бы большие награды за заслуги людям, посвятившим себя гуманитарным наукам и красноречию, у кого были бы в таком почете занятия наилучшими искусствами (optimarum artium studiis).

В самом деле, когда вначале Леонардо выбрал местожительством Флоренцию и начал писать историю, вы пожаловали ему гражданство и твердо установленный размер налога (certa census quantitate donatus est)40, который остался и у детей.

В дальнейшем та же привилегия была дарована Карло41, [родом] также из Ареццо, одаренному высоким красноречием и мудростью. Наконец,— также и мне, хотя я менее всего должен числиться среди ученых и красноречивых. Но и мне вы пожаловали тот же дар на основании столь же высокого мнения о моих подобных же [ученых] занятиях. Привилегию же Леонардо, которая была пожалована с самого начала, вы сделали постоянным вознаграждением за его труды. Но государство совсем не сожалеет, что благодарно воздало за заслуги, желая, чтобы они возрастали с еще большей щедростью. Где на свете слышим мы, граждане, о таких благодеяниях государства, столь расположенного к прославлению выдающихся мужей, о таком высоком одобрении занятий красноречием? Право же это государство, превосходящее прочие народы гуманностью (humanitas), должно называться всеобщей родиной добрых искусств (communis bonarum artium patria) и мастерской красноречия, которая всех преданных гуманистическим занятиям (humanitatis doctrina praeditos) принимает к себе, взращивает, лелеет, украшает высочайшими почестями и при жизни и после смерти. Некогда у афинян было множество писателей, как из греков, так и из чужеземцев, прославивших деяния афинян своими неусыпными трудами, но никто из них, как известно, не получил от афинян какой-нибудь награды за свои труды. О деяниях и речениях римлян писали многие славные умы. Только Эннию42, насколько нам известно, было пожаловано гражданство благодаря П. Сципиону; никто из прочих, а их было множество, не был вознагражден каким-нибудь даром, хотя они и посвятили свою жизнь и труды увековечиванию памяти о римлянах у потомков. Только Флоренция, среди прочих государств словно убежище мудрости и вдохновительница наилучших наук (tanquam sapientiae domicilium et studiorum optimorum auctrix) оказала величайшие благодеяния при жизни и беспримерные почести после смерти [человеку] удивительной добродетели и превосходной души Пьеро43, кто первым начал в своих сочинениях проливать свет на ее деяния, и показала [тем самым], сколь любезны ей те, чей труд свершается в ее честь и славу (quorum opera in suo hono-re et laudibus versaretur). Это сильное побуждение для других > посвятить себя тому роду учености, в котором подвизающиеся неутомимо достигают высоких наград за свои труды и бдения. Еще большее это утешение для тех, к кому государство было столь благосклонно в своих милостях, что они выполняют каждую обязанность с величайшим гражданским рвением; имя их благодаря трудам писателей и такому благодеянию станет бессмертным.

Но поскольку Леонардо указал нам путь к достижению похвалы и славы своими достоинствами, а не только замечательным талантом, я побуждаю тех, чей жизненный путь далек от наук, подражать его добродетели, умеренности, честности, любви к родине. Ведь и без наук можно быть прекрасным гражданином и помогать государству как советом, так и делом. Действительно, и в древности и в последующие времена было очень много людей, наделенных добродетелью и не обладавших никакой блестящей ученостью, кто с большой славой совершал замечательные деяния и в военное и в мирное время. И так как слава добродетели состоит в действии44, то государство, по-видимому, горячо желает скорее скромности, честности, бескорыстия души — свободной в суждении, старательной в действии, нежели знания (scientiam). Однако ученостью (litterae), если она достается, пренебрегать не следует, к ней надо скорее стремиться, если она отсутствует, так как она доставляет великую славу ее обладателям, и они обычно и в делах проявляют себя как более знающие и более совершенные. Тех же, у кого в сердце музы и кто посвящает себя занятиям добрыми искусствами, я молю, чтобы они со всем усердием и душевным напряжением старались продолжать в речах и сочинениях тот жизненный путь, который они начали, и шли по следам того, чью славу возносят [здесь] до небес; но прежде всего, чтобы почитали добродетель и считали ее вождем жизни, без чего, думается, следует пренебречь и науками к отвергнуть всякую ученость. Ибо те, для кого важнее знание, нежели искание (indagatio) добродетели, становятся лукавыми и опасными, вредными и для государства, и для остальных [людей]. Поистине сильно заблуждаются те, в чьих душах нет добродетели, руководительницы их деяний и трудов (suorum actuum atque operum moderatrix), и кто науку, предназначенную для блага людей, обращают на погибель человечества. Они используют честное занятие для злодеяния и вероломства, будто чистую девушку выставляя для разврата. Поэтому все те, кто хотят быть великими мужами, превосходящими остальных, и прославить свое имя, пусть соединяют с занятиями литературой и наукой (litterarum studiis et doctri-na) совершенствование в добродетелях (exercitia virtutum) и обращают их на пользу государства и каждого [человека] (ad Reipubl. et ad smgulorum utilitatem). Ибо лучше быть гражданином неучены^, нежели дурным (malus), и менее ду*-реи гражданин необразованный, чем ученый, возмущающий государство и вредящий обществу (rempublicam perturbat et nocet civitati). Те же, кто усердно овладевает и тем и другим, должны, во-первых, наслаждаться блаженной жизнью, которая приобретается добродетелью и правыми деяниями (virtute et recte factis), затем добиться [таким способом] вечной памяти для своего имени, наконец, [достичь] счастья (felicitatem) будущей жизни, каковое является истинным и совершенным счастьем и к каковому все мы должны стремиться.

Tags: Флорентийская республика, гуманизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments