tstealth1 (tstealth1) wrote,
tstealth1
tstealth1

Поджо Браччолини. ЗАСТОЛЬНЫЙ СПОР О ЖАДНОСТИ, РАСТОЧИТЕЛЬСТВЕ, О БРАТЕ БЕРНАРДИНО (IV) окончание

Что касается твоего суждения о том, что у жадных много друзей и дом их полон гостей, я думаю, что ты сказал это для того, чтобы после столь смехотворного заявления и остальные твои утверждения были оценены таким же образом.



При этом я удивился, как ты смог сдержать смех. На самом деле, что может быть более пустынное и одинокое, чем их дома? Несомненно, все смертные желают им всевозможного зла и проклинают их, общения с ними избегают как несчастливого дня. Если только доброжелательность рождается из ненависти, ты сумеешь найти у них множество друзей. Если же дружба рождается из любви, а жадный ничего не любит, кроме золота, то естественно, что и его никто не любит. О, если бы чаще он это чувствовал! Однако ты можешь возразить, что многие люди устремляются к нему, но ведь они имеют в виду не человека, а его золото. Самого человека они хотели бы видеть погибшим. Ты, конечно, не говоря уже об остальном, не станешь отрицать того, что человек, который не любит ближнего, сам не может быть любим последним, ибо привязанность друзей должна быть взаимной.

Чтобы убедиться в том, что жадный никого не любит, выслушай же слова Иоанна Златоуста, если ты не против. Он говорит, что любящий деньги принесет неизмеримое зло ближнему и вместе с тем себе самому. Он легко разгневается, устроит ссору, обвинит в глупости, поклянется и нарушит клятву, не соблюдая никакой заповеди древнего закона. Никогда не возлюбит ближнего тот, кто любит золото. Любящий деньги не только ненавидит врагов, по и к друзьям относится, как к врагам. Но что я говорю о друзьях? Те, кто любит деньги, не понимают саму природу, не признают родственных связей, они не помнят об обычаях, [99] не почитают возраст. Жадный питает ненависть ко всем, и прежде всего к себе, не только губя свою душу, но подвергая себя бесконечным несчастьям и бедам.

Но что я, говоря с тобой, взываю к авторитетам? Сам разум, если бы он мог говорить, громко воскликнул бы, что жадный никак не может быть чьим-то другом, так как он оскорбляет всех и сеет вражду. Он целиком во власти своей страсти, думает только о собственном доходе, ничего не расточает, кроме зла. Он страстно стремится лишь к порочным делам, несущим гибель, если надеется на какую-либо выгоду. Он желает смерти родственнику, близкому, знакомому и незнакомому человеку, если рассчитывает получить от них наследство. Жадный пожелает несчастья соседу, завладеть собственностью которого стремится всей душой. Он будет содействовать банкротствам, убийствам, кораблекрушениям и пожарам, если ущерб других пойдет ему на пользу. Обрадуется неурожаю и голоду, если сам будет иметь зерно в изобилии.

Я помню, что один жадный человек имел обыкновение повторять, что необходимо беречь хлеб до того времени, когда ребенок с плачем будет просить его у своих родителей, и при этом указывал на возможность неурожая. И как еще хуже можно назвать такого человека, если не чудовищем? Что можешь ты пожелать ему, кроме гибели по причине своих желаний? Ты заявлял также, что жадный заботится о родине; но это так же неверно, как и утверждать, что присущая ему страсть не сжигает его.

Ум, подчиненный жадности, подвластный этой страсти, никогда не даст правильного совета. Все мысли, слова и поступки жадного отвечают его личному интересу. Он считает, что лучше всего складывать деньги в сундук, даже в ущерб обществу. Такой человек всегда противопоставит личную выгоду общей и не огорчится, если уменьшится богатство государства, лишь бы увеличилось его собственное. Он ни во что не верит, ничего не уважает, для него не существует никакой справедливости и законности. Он может разжечь даже несправедливую, опасную для родины войну, если понадеется извлечь из нее выгоду; будет убеждать в необходимости гибельного и позорного мира в том случае, если дом его от этого обогатится. Продажными будут его дело, слово, достоинство. Он начнет строить козни против отечества и станет из-за денег его врагом. Сколько раз, даже в наше время, можно было видеть развращенных золотом, купленных за деньги людей, пытавшихся изменить отечеству!

Итак, жадность делает советы этих людей опасными, а дела – нечестивыми. О них, Антонио, ты думал и притом приглашал их в город для пользы всех. Если ты желаешь устроить убежище для преступников и злодеев, ты прав. Но ты не прав, если думаешь, что заботишься о благе города. Не безнравственные люди, но добронравные граждане должны жить в городах. Платон, самый ученый из греков, полагал, что те государства будут счастливыми, где правят или мудрецы, или стремящиеся к мудрости 45. У тебя же – которые наполнены жадными или людьми, [100] склонными к жадности. Что может быть нелепее сего? Что это означает, спрашиваю я тебя, укрепление или же разрушение государства до основания? Один или двое жадных уже являются грабителями всего общества, они нарушают жизнь города. Какому же он подвергнется опустошению, если их будет много и они, словно взбунтовавшаяся толпа, нападут на нашу собственность? И ты утверждаешь, что полезны те, которые в силу своей многочисленности уничтожили бы город!

Но давайте рассмотрим немного эту «пользу» жадных. На самом деле, если бы мы получали от них некоторую пользу, это должно было бы порождаться какой-то добродетелью. Польза не может происходить от безнравственности и порока, ибо отнюдь не может быть позорной. Но поскольку жадный человек лишен всякой добродетели, он не может принести никакой пользы. А нет сомнения в том, что у него отсутствует добродетель, ибо жадный никогда не заботится о справедливости – прочной основе дел общественных и личных.

Цицерон говорит, что существуют две обязанности справедливости: одна – никому не вредить, другая – помогать общей пользе. Однако жадному свойственно вредить всем и ненавидеть общую пользу. Обязанность справедливости состоит также в том, чтобы дать каждому по его заслугам, то есть наградить или наказать. Но жадный не дает, а грабит: он присваивает себе заслуги других, завидуя чужой собственности. Он не карает того, кто ему платит. Следовательно, он будет недобросовестным при поощрении и продажным при наказании. Защищая виновных и наказывая невинных, он посчитает справедливым то, что принесет ему прибыль в будущем. Жадный человек лишен самых привлекательных добродетелей: щедрости и благотворительности. Ведь они полностью противоположны жадности, так как, существуя, одаряют всех и оказывают услуги, а жадность только все отнимает. Жадный также будет лишен величавой щедрости (magnificentia) и великодушия.

Действительно, что достойного сможет совершить ничтожный, ограниченный, слабый человек, даже будь у него возвышенная душа? Или разве способен на великие дела тот, кто содрогается при слове «расход»? Никогда не истратит денег человек, охваченный любовью к ним; ведь он – их раб, а не господин; страж, а не управитель. Раз он желает увеличить свое богатство, то никогда не притронется к деньгам, никогда их не истратит.



Разве может показаться великодушным по отношению к своим сыновьям тот (об имени его я умолчу), кто, собрав благодаря своей жадности огромнейшее богатство, однажды, во время роскошного обеда, при звуках музыки и песен в доме своих сыновей (сам он редко утолял голод хорошим обедом) сначала с большой тоской молчал и терпел, но, наконец, выведенный из себя голосами шумных гостей, взволнованный, вышел из комнаты, словно из тюрьмы, и с мрачным и угрожающим лицом, едва глядя на свет и с высокомерием посмотрев на сидящих за столом, громко [101] позвал управляющего и сказал с глубоким вздохом: «Ну, вот! Так как мои сыновья продолжают растрачивать в веселых пирушках и забавах мое состояние, приобретенное потом, я также хочу о себе позаботиться и доставить себе удовольствие. Настал и мой час! Пусть сыновья сами о себе подумают, когда потеряют все, как того хотят, а я позабочусь о себе самом». И, вытащив из тощего кошелька медную монету, сказал: «Возьми, будем и мы разоряться, пока есть что тратить; купи мне латук, чтобы мы тоже могли попировать».

И поверь мне, он произнес эти слова смело и гордо, словно не боялся мнения толпы и готов был вместе с этими расходами забыть о своем состоянии. Я думаю, что он ожидал похвалы за свою умеренность, в то время как сам ни в чем не соблюдал меры, ибо источником его ума, души, стремлений является неумеренность. Действительно, умеренность – это мера, а жадность – крайность. Какая сила может быть свойственна жадному, если жадность расслабляет мужественные душу и тело? Серьезным и авторитетным писателем в этой области является Саллюстий 46. Кроме того, жадный лишен благоразумия, поскольку, у кого отсутствуют прочие добродетели, отсутствует и эта – главная из всех. Душа, испорченная этой страстью, будет лишена возможности правильно судить о вещах. Итак, этот твой добронравный человек, лишенный всякого блеска и красоты добродетели, будет способствовать не сохранению пользы государства, а ее уничтожению, не поддержанию общества, а его разрушению. Жадность несет гибель всякому благу. Послушай, что об этом думает и как о ней судит Златоуст (к рассуждению которого я охотно обращаюсь, словно к благодатной земле). Он говорит, что жадность – это нечто пагубное; она притупляет зрение и слух, делая людей ужаснее дикого животного. Она вообще не позволяет думать ни о дружбе, ни о товариществе, ни о самом здоровье души, но, похищая все это, как жестокий тиран, она порабощает тех, кого берет в плен, и, что еще хуже, она заставляет людей любить виновника горького рабства, откуда и берет начало эта неизлечимая болезнь. Жадность породила огромное количество войн, при этом залив улицы кровью и наполнив города стенаниями. Из сказанного Златоустом ясно, насколько «полезен» будет тот, кто, не говоря об остальном, наполнит города печалью и кровью. Если такой человек тебе нравится, призови его в свое государство. Но, разумеется, наше государство охотно перенесет отсутствие такого дурного устроителя города. Я, если бы мне позволили высказать мое мнение, издал бы указ, в котором, подобно Платону, изгоняющему из описанного в его книгах государства тех, чьи слова и учение он считает пагубными для жизни молодых и для нравов граждан, тоже изгнал бы из общества всех жадных. Не только словами, но и поступками, не только учением, но и примером развращают они души граждан».

«Мы согласны, и я ручаюсь за остальных,– сказал Бартоломео,– ведь нельзя найти более священного и справедливого [102] решения, чем это. Если его выполнять, то государства будут жить вечно».

«О, если бы их вместе с правителями изгнали из нашего города и потом на основе вечного эдикта не допускали бы обратно,– добавил Чинчо,– тогда процветала бы до сих пор та империя, которая, пока не знала жадности, достигла высшего расцвета.

Впоследствии же жадность настолько явно завладела государством, что Югурта воскликнул: «Империю сокрушила жадность!» 47 Меня удивляет, что Цицерон (которого святой Августин называет мастером в управлении государством) не прибавлял к законам, данным им описанной державе 48, положение о том, что жадных надлежит изгонять из городов. Этот закон был бы гораздо необходимее и полезнее тех, которые он установил по поводу сохранения святынь и обрядов, а также избрания должностных лиц. Всего полезней, конечно, издать один закон, который бы избавил от порока, несущего гибель всем добродетелям. Но Цицерон, как человек благоразумный, возможно, посчитал в силу ряда обстоятельств, что жадность необходимо наказывать только штрафом, не добавляя более суровой кары. Давайте лее совсем исключим жадность из жизни государства, не оставив и следа от этой болезни! Давайте издадим строжайший закон: жадных не должно быть в городах, а те из них, кто там проживает, пусть будут изгнаны государственным указом».

Тогда Андреа сказал: «Я рад, что вы одобрили мою мысль и высказались против мнения Антонио. Мне остается отвергнуть его утверждение: ему кажется, что жадность похвальна у старцев и что она приходит с жизненным опытом. Впрочем, я не буду продолжать, чтобы меня не обвинили в многословии, хотя я мог бы привести множество аргументов. Против мыслей Антонио я приведу лишь одно высказывание нашего Цицерона. Оно известно всем вам, но я полагаю, что Антонио упустил его, когда говорил об этом. Цицерон писал, что не знает, в чем выражается старческая жадность; нет ничего неразумнее того, что когда меньше остается пути, то якобы больше требуется денег на дорогу 49. И не может быть, чтобы жадные, по причине своей страсти, захотели помочь другим или подумали о чьем-либо благополучии, как говорит Антонио. Этим оправданием они пользуются для того, чтобы скрыть свой порок, чтобы всем внушить, что его причина – некий расчет, а не испорченность. Что касается твоего заявления о необходимости жадности, понятно, что оно неверно: бесполезное не может быть необходимым, и нет ничего пагубнее того, что порождает все виды зла.

Апостол Павел утверждал, что все зло происходит от жадности. У него есть золотая мысль: «Корень всех зол есть страсть»,– и при этом под страстью он подразумевает прежде всего жадность. Можно ли встретить более справедливое высказывание? Можно ли найти что-либо более распространенное, чем зло, произрастающее из корня жадности? Итак, если бы жадность была необходима, [103] то и все виды зла и пороков, которые в ней заключены, вытекали бы из этой необходимости. В самом деле, нельзя найти порок, которого бы не породила жадность. Она губит душу, убивает разум, уничтожает справедливость и наводит на ложные мысли. Нажива представляется благочестием, ростовщичество – благодеянием, а прибыль – наградой за благоразумие. Эта главная порочная страсть является побудительной силой остальных страстей. Когда нет милосердия, как говорит апостол, нет и других добродетелей. И безмерно прославляя милосердие, он говорит, что оно лишено гордыни зависти, что оно преисполнено терпения и не требует ни своего, ни чуждого. Наконец, он добавляет: «Кто прегрешил в ней одной [жадности.– Г. С.], тот виновен во всем». Это, конечно, глас неба, который заклеймил порок жадности, чуждый как милосердию, так и остальным добродетелям.

По утверждению Златоуста, жадный лишен милосердия и чужд сострадания, которое не свойственно ему. Милосердие и жадность поистине враждебны друг другу. Милосердие возрастает, награждая, а жадность – отнимая, первое одевает бедняков, вторая раздевает их; первое – спасает из тюрьмы, вторая толкает в тюрьму; первое кормит голодного, вторая мучит голодом; милосердие радуется доброте, жадность любит злобу; здесь – благочестие в сердце, там – жестокость. По этому поводу Златоуст воскликнул: «Да устрашимся мы жадности, которую апостол Павел называл корнем всяческого зла, да избежим этого греха!»

Жадность делает мир неустойчивым, вносит во все смуту, отвращает нас от праведного служения Христу, ибо противоречит его наставлениям. Христос говорит: дай нуждающемуся, жадность – отними последнее у бедняка; Христос – пощади оскорбителей, жадность – покарай невиновных; Христос – будь милосерден и мягок, жадность – будь жесток и безжалостен. Итак, перестанем любить деньги. Мы сможем это сделать, если узрим, что все те, кто погряз в жадности, мертвы, что другие пожинают плоды их трудов, а они сами наказаны страданием, пыткой и всевозможными бедами. Не верх ли безумия поступать так, чтобы живым изнывать в непрерывных трудах, а мертвым страдать и терзаться?»

Тут Бартоломео добавил: «Златоуст великолепно сказал об этом, с большой убедительностью и не без изящества. Это настолько нравится мне, что я хочу поближе познакомиться с его книгами».

Андреа добавил: «Твое восхищение было бы еще большим, если бы ты его слышал на родном языке. Я читал многие сочинения этого святейшего человека – красноречивые и содержательные. Но то, что я передал, Бургравидо, некий пизанец, человек отнюдь не красноречивый, около 260 лет назад перевел на латынь. Хотя это переведено недостаточно изысканно, важность предмета и слов столь велика, что даже под невыразительным языком можно ощутить блеск его золотой речи. Но, может быть, кто-нибудь из вас (ведь уже многие обучены греческому) [104] переведет для нас эти его труды более богатыми и отточенными словами».

«Конечно, нам очень приятно было,– сказал Бартоломео,– услышать это от тебя, человека, сведущего в греческом, в устах которого они [слова апостола.– Г. С.] будут звучать красноречивее, чем произнесенные нами. Нам кажется, что изречение апостола, которое ты привел, превосходит по содержанию смысл всех остальных высказываний, слышанных нами».

«Так и есть,– сказал Андреа.– Насколько эти слова апостола превосходят мнения остальных, настолько у него самого эта мысль превосходит другие. В другом же месте он сказал, что жадность – это поклонение идолам. Он разъяснил, что плоть жадного страдает в этой жизни из-за жалкого рабства, в котором она пребывает, и что душа его отдана на мучения дьяволу, которого он выбрал себе покровителем в жизни. Сначала он сказал, что жадный – это раб. Но, поскольку рабство кажется более терпимым, если господин обладает достоинствами, он назвал его рабом самого дурного, скверного, злого духа. Сколько бы ни говорили другие, они не скажут ничего убедительнее и лучше.

В самом деле, можно ли найти что-либо равное по пышности слога или по глубине содержания тому, что жадность делает человека идолопоклонником, то есть тем, кто служит дьяволу. Это, конечно, так. Ведь к золоту и ко всему, что жадный собирает, почитает, сохраняет, лелеет, чему поклоняется как богу, он боится прикоснуться, словно к божественному существу. Он отступился от бога, чтобы служить идолам. По этой причине в книге, направленной против донатистов 50, святой Августин сравнивает жадных с еретиками. «Я спрашиваю,– сказал он,– кто грешит более: тот, кто, не ведая, впадает в ересь или кто сознательно не отступает от жадности, то есть от поклонения идолам, и кто запятнан идолопоклонством».

Как еретики не войдут в царство божие, так и жадные не достигнут его. О, божественная мысль, ниспосланная божественным прорицанием! Поистине, как войдет в царство божие или как будет спасен тот, кто враг заповедей, от которых берут начало законы и пророки? Ибо есть две заповеди, на которых зиждется всякий закон: одна – почитать бога, другая – любить ближнего своего. Жадный никак не может любить бога, ибо он стал слугой идолов. Он не чтит никого из ближних, что подтверждается разумом и свидетельствами. Итак, в чем смысл существования жадного? Мы ясно поняли из вышесказанного, что жадный – проклятый, окаянный, преисполненный злобы, стыда, позора человек. Нет ничего несчастнее его жизни, так как он всегда терзается всякими страхами и тоской. Нет ничего более жалкого, чем его смерть, так как она будет вечной. Пока они живы, они так или иначе могут пользоваться духовными или телесными наслаждениями, радоваться приятности жизни и ее покою. Но пусть они лишатся всякого блага и вечно страдают.

Августин сравнивает их с еретиками, апостол считает их [105] идолопоклонниками. Златоуст называет их порочными, грязными свиньями. Они живут, если это называть жизнью, как худшие из подонков, всегда встревоженные, сомневающиеся и зависимые. Они ищут беспрерывно, но не пользуются накопленным. Жалобные, стонущие, раздражительные, капризные, сами себе не доверяющие. Жизнь и нравы сарацинов мне кажутся более приемлемыми, чем жизнь и нравы жадных людей, которым лучше умереть, чем вести жалкую и презренную жизнь, в которой нет никакого покоя, никакой передышки, никакой радости, никакого удовольствия.

Что говорить о заботах, которые непрерывно гложут сердце жадных? Что говорить о пытках, которым они подвергаются из страха лишиться сокровищ? Перед их взором стоят, словно бичи фурий, воры и разбойники, которые не дают им успокоиться. Да придут на ум слова плавтова старца в «Пьесе о кубышке» 51. Он напоминает нам, сколь изъязвлено сердце жадного, сколь оно измучено и подавлено страхом. Ночи они проводят без сна, дни – в беспокойных хлопотах, не зная никакого добра, их гложет всевозможная зависть.

Я полагаю, что нашему врагу мы не могли бы пожелать большего зла, чем стать жадным. Этим мы пожелали бы ему всяческого зла – даже бог не может сильнее наказать человека. Но почему, о, бессмертный боже, это зло безумно и стремительно увлекает людей? Неужели из-за страсти к золоту и серебру? Но эта страсть бесполезна, ни в чем не помогает, ибо ни на что не пригодна. Неужели могущество и власть богатства простираются так широко? Нет же никакой пользы для тех, чей голод нельзя утолить, хотя запасы неистощимы. Может быть, польза [жадных.– Г. С.] в том, что они могут оставить слишком многое своим потомкам? Раз это богатство нечестно нажито, оно не будет долговечным. Стремятся ли они к покою? Копя деньги, они никогда не достигнут покоя. Может, ими движет сила властолюбия? Недостойно желать власти над людьми тому, кто сам сделался жалким рабом.

Итак, исправьте, наконец, эту ошибку, одумайтесь и повинуйтесь велениям разума. Разум напомнит, что вы люди, то есть тень и прах, как говорит Флакк 52, но вы наделены бессмертным духом. Только его следует возвышать, почитать, украшать, а в остальном не особенно усердствовать, хотя и следует думать о поддержании этой кратчайшей и быстротечной жизни. Что вы, негоднейшие из смертных, ищете? Эти искания так далеко уводят от истины сбившихся с пути.

Если хотите разбогатеть, достигнете этого скорее и легче, презирая богатство, а не стремясь к нему. Если вы стремитесь к покою, то его необходимо искать иным способом. Покой достигается чистым и искренним умом, а не сундуком; чем больше ты в нем накопишь, тем большими несчастьями себя опутаешь. Если вам желанна безмятежность, то не золото, а добродетель даст вам ее, лишенную всяческого страха. [106]

Если вам угодно прославиться, то душа, возвышенная и наслаждающаяся своей добротой, принесет вам известность. Если вы стремитесь оставить большое наследство сыновьям и внукам, то не сможете завещать им ничего более прекрасного и более надежного, чем добродетель и слава. Если вас восхищает сила, то будет повелевать всеми тот, кто владеет собой. Властвуй, добрый ум! В погоне за деньгами вы станете бессильными, бесславными, боязливыми, беспокойными и бедными.

Куда же вас, сбившихся с пути, влечет дурная страсть, ослепленные которой вы не видите ничего истинного и добродетельного? Зачем вы отвергли добродетель – свойство надежное и прочное, коюрое зависит от воли провидения? То, что вы ищете с таким усердием и до изнеможения, то, что вы находите ценой стольких трудов, в которых растрачиваете всю жизнь, а именно: богатство, деньги, земли, дома и все остальное, то, что вы так высоко цените в этом мире, все это бренно и хрупко, и все, чем вы завладеваете из выгоды, долго не пребудет с вами и не последует за вами.

Когда вы умрете, богатства оставят вас и вы уйдете нагие, нищие, забытые и отправитесь в царство мертвых, чтобы предстать перед судом без защитника, перед лицом грозного судьи, который неподкупен. Не явится к вам никакая помощь, никакая защита, никакое покровительство, если только добродетелью и праведными делами, не подготовить их в своей жизни».

Тогда Бартоломео сказал: «Ты можешь добавить к этим словам и те, что произнес твой Лукиан, и те, которые есть у известного поэта Силия Италика 53. Лукиан сказал: «О глупцы, почему вас тревожат эти земные дела? Успокойтесь, ведь когда-нибудь вы умрете. Все то, что есть у вас, не вечно. Никто по смерти не уносит с собой ничего, идя в царство мертвых нагим и бедным» 54. Силий же, упомянув о смерти на войне жадного богача, присовокупил: «Ты погиб, благородный Волюнкс, и не требуешь назад спрятанное тобой богатство, и не блистаешь сокровищами твоей страны, принадлежавшей некогда царям слоновой костью, и собранные пустяки не пойдут тебе одному на пользу. Разве помогает награбленное? Сколько золота нужно людям? Никогда вы, богатства, не исчезнете. Только исчезнет тот, кого судьба, лелея, переполнит богатствами и пышными дарами. И подземный перевозчик переправит его в лодке нагим».

Тогда Андреа сказал (и некоторые другие пишут так же): «Это не чье-либо мнение, а голос природы и самой истины. Если люди отзовутся на него, то, отчасти прозрев, не окунутся в море страстей. Хотя у нас перед глазами столь многочисленные предостережения самых превосходных мужей, столь здравые советы, серьезные и авторитетные суждения, которыми должны руководствоваться смертные, все-таки, на удивление, находятся люди, которые пренебрегают всеми мнениями и посвящают себя страсти, как будто самому богу. Пусть они раскаятся, пока есть время, и пусть держат отчет перед будущей жизнью! Пусть [107] прислушаются к мнениям ученейших мужей и подчинятся их назиданиям! Пусть они прежде всего сохранят в уме и глубоко в душе это суждение М. Туллия: «Нет ничего более стесняющего и подчиняющего души, чем любовь к богатству. Нет ничего достойнее и благороднее презрения к деньгам. Имеешь ты или не имеешь, для благодеяния щедрости – все едино».

Когда Антонио сказал: «Я рад, что выступил в защиту жадных, ибо благодаря этому мы выслушали твое суждение», Андреа добавил: «Теперь появилось нечто, достойное вашего внимания. Если мое мнение вами одобрено, то мне нечего опасаться чужого приговора. А так как после продолжительной беседы наступила ночь, я думаю, что нам пора разойтись».

Все поднялись.

(пер. Г. И. Самсоновой)
Текст воспроизведен по изданию: Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век). М. МГУ. 1985
Источник

В этом произведении Браччолини косвенно подтверждает не раз высказанную им мысль о том, что «Чрезмерно заботиться о своем теле» значит забыть «о собственном благе и не принимать во внимание разум, данный богом в качестве наставника и главы в управлении телом».

Есть мнение, что в этом диалоге ни одна сторона не выражает точку зрения самого автора. Но на то, что Поджо осуждает жадность есть точное указание самого Поджо, которое он делает в своем позднем диалоге "Против лицемеров":

"Некогда я считал, что первенство среди пороков принадлежит алчности, и в меру своего дарования я описал гнусность этого порока в одной книге 3, выразив в ней свою ненависть к алчности как к первопричине всяческого зла. Позднее, однако, многие примеры и испытания убедили меня в том, что имеется другое губительнейшее чудовище, что гораздо более отвратительным пороком является лицемерие".

Tags: #гуманизм, Браччолини, гражданский гуманизм, жадность, итальянский гуманизм, капитализм
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments