?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Я возмущен недостойной защитой дерзкого чудовища, которое, по-моему, постыдно оставлять в покое». [91]



И затем добавил, улыбаясь:

«Впрочем, я думаю, что Антонио говорил так не исходя из собственных убеждений, а для удовольствия других. Когда же он защищал жадность стариков, казалось, что он защищает свое личное дело, ибо прочитал у Теренция, что с возрастом мы чуть больше, чем это необходимо, заботимся о благах 31.

Будучи человеком ученым и сведущим, опасаясь, что его станут подозревать в жадности (так как он старик), Антонио взял на себя защиту старческой жадности. Но мы же знаем, что некто, упражняясь в красноречии, восхвалял сицилийского тирана Дионисия, отличавшегося беспутной жизнью 32, а вот Платона, человека святой жизни, порицал. Точно так же я вижу, что и ты, человек очень щедрый, взял на себя защиту порока, который, как известно, следует осуждать больше всех других. Я уверен, что ты говорил это не с целью оправдания жадности, а для ее обвинения и для того, чтобы твои доводы дали мне возможность обличить и раскрыть гнусность и низость столь большого зла, о котором ты говорил. На самом деле мы знаем, что ты, Антонио, будучи человеком щедрым, не только далек от жадности, но даже и от подозрения в ней. Но если кто-нибудь назовет тебя страстным, то он, может быть, не ошибется, ибо это не порок.

В связи с этим я хочу, чтобы ты рассмотрел два предмета. Первое: не ошибся ли ты в понимании слов «страсть» (cupiditas) и «жадность»? Эти термины различны по значению, но ты, видимо, их объединил, как-будто они означают одно и то же. Второе, впрочем мы обсудим это в дальнейшем,– достаточно ли справедливо утверждение, что жадность присуща нам от природы? Одно слово выражает понятие «жадность», а совершенно другое – «страсть». Каждый жадный человек одержим страстью, но не каждый страстный – жадностью. Если бы кто-нибудь назвал меня или столь же добронравных людей охваченными страстью, я бы этого не отрицал. Как утверждают философы, существуют естественные страсти, которые не порочны, такие, как: иметь все, что нужно, жить в достатке и с излишками, желать необходимую пищу и одежду. Иной стремится к деньгам, но из жизненной потребности делать добрые дела, быть щедрым и оказывать помощь бедным людям. Эта страсть не дает никакого повода для порицания, она достаточно умеренная, и ты не ошибешься, назвав ее естественной.

Но есть и другие влечения – безмерные, ненасытные: страсть иметь больше чем нужно, больше чем следует. Эта сильная страсть, превышающая всякую меру, связана с жаждой все отнять, накопить, с обожанием денег и отсутствием покоя. В ней-то и заключается жадность, которую тем сильнее надо ненавидеть, чем она больше. Не обижайся, но назвать ее естественной может лишь человек, мало разбирающийся в дарах и делах природы.

Если бы жадность действительно была присуща нам от природы, мы могли бы жаловаться на ее несправедливость. Было [92] бы несправедливо и недостойно созидательной природы, этой матери всего сущего, если бы она сделала человека, которого, она поставила преемником своих дел и даже возвысила над некоторыми, ниже того, что она создала, и человек, получивший, от нее душу и разум, оказался бы хуже тварей без души и разума.

Посмотри на небо, на моря, на землю и на то, что они заключают в себе, и ты не найдешь там ни малейших следов жадности: все полно благодатной щедрости. Что представляет собой небо, дарующее нам солнце, луну и столько разнообразных звезд, влияющих на рождение и смерть? А воздух, которым мы дышим? А вода, которая дает столько видов рыб и приносит так много пользы, ничего не беря у нас взамен? А земля, которая дает человеку столько разнообразных плодов, трав, фруктов и животных? Если и мы доверим ей что-нибудь, она возвращает нам это с процентами. Так что же это, повторяю я? Разве здесь есть какие-либо признаки жадности или страсти? Совершая свои дела, природа в изобилии приносит многочисленные дары и не только предстает щедрой, но даже кажется расточительной.

Посмотри вокруг: куда бы ты ни направил свой взор, не найдешь в природе ничего, связанного с жадностью,– все ей противоположно, все очень далеко от нее. Природа богато одаривает, а жадность отнимает и обкрадывает. Первая сама протягивает все полными руками, вторая отнимает то, что дарует первая. Одна нас кормит, другая крадет пищу. Природа наполняет все своими дарами, жадность же грабит нас и лишает всего, а все несоответствующее природе правильнее определить как существующее вопреки ей.

Прошу, обрати внимание, насколько это рассуждение направлено против тебя. Я думаю, ты не можешь отрицать, что все мы рождаемся с какими-то естественными стремлениями, присущими нашей душе. Это касается не только стремления к свободе, но и стремления к власти, и, когда мы созданы природой подобающим образом, мы не хотим никому подчиняться, а, напротив, стараемся выделиться среди других. И последнее свойственно не только нам, но и животным, которые, когда вырываются из пут, разбегаются и радуются возвращенной свободе. Так следует ли природе или же нарушает ее законы тот, кто охотно покоряется рабству? Нет сомнения в том, что жадный постоянно подчинен страстному желанию (concupiscentia), рабом которого он является, которому он повинуется, как своему повелителю. Да будет тебе известно, что говорит по этому поводу Иоанн Златоуст: «Хуже любого тирана страстное желание денег, которое присуще жадному; оно не приносит никаких удовольствий и доставляет много неприятностей. Все враждебное добродетели оно делает своими детьми и рабами, и хуже того: рабами не людей, а самых пагубных страстей и болезней духа, под влиянием которых творится то, что не угодно ни Богу, ни людям. О горькое рабство и дьявольская власть!» 33 [93]

Я хочу, чтобы ты пришел к пониманию, каково рабство жадного и насколько оно преступно. Как можешь ты утверждать, что жадность или страстное желание денег, которые подрывают самые высшие права, даны нам от природы? Если бы жадность, отвечала природе, то все рождались бы жадными. Естественные движения души возникают вместе с нами, как, например, смех или дрожь при неожиданно возникшем ужасном обстоятельстве, бледность от внезапного страха, и они таковы, что их никак не уничтожить и невозможно подавить. Но кто, будучи в здравом уме, станет утверждать, что жадность рождается вместе с нами? Жадных немного, и они не появляются на свет жадными, а становятся таковыми из-за ошибочных взглядов. Кроме того, естественное в людях не порицается. Ведь никого нельзя обвинить в пороке, если он родился на свет слепым или хромым. Но жадность всегда считалась очень серьезным преступлением для любого человека, при любом положении и достоинстве.

Мне не хватит и ночи, если я стану перечислять все то, что написано против жадности ученейшими и мудрейшими греческими и латинскими авторами. Не только у них, но даже у тех, кои сами прослыли жадными, ты никогда не найдешь ни похвалы, ни оправдания ей. Аристотеля, как мне известно, считают жадным человеком. Я знаю также мнение некоторых людей, полагавших, что он включал в понятие счастливой жизни богатство, не ограничивая счастье только добродетелью души, как это делал его учитель, чтобы не лишать себя возможности просить богатства у Александра, от которого много и получил 34. Однако вы не найдете в произведениях Аристотеля ни одного места, где бы он хвалил жадность. Наоборот, он поместил ее среди пороков и совершенно отделил от добродетели. Поэтому даже если он и был жадным, то, движимый силой правды, он назвал жадность злом.

Что касается Аристотеля и многих других философов, они были жадными и стремились к этому не под влиянием философии, а повинуясь привычкам своей извращенной натуры. Ведь философия – учитель и наставник правильной жизни, она отыскивает добродетель, изгоняет пороки, она не защищает безнравственные поступки, но порицает их; она не дает силы преступлению, но отнимает ее и учит, к чему мы должны стремиться и чего должны избегать. И вот почему ученых и образованных людей более других следует порицать за дурные поступки.

Посмотри, как далеко простирается сила честности и мощь природы. Ты говоришь, что жадность не только очень распространена, а обыкновенна и всем присуща. Но до настоящего дня ни один философ или писатель еще не был настолько безрассуден, чтобы осмелиться защищать ее, и я прямо скажу, что никакой философ, заслуживающий этого названия, не был жадным. Действительно, его нельзя считать философом, если он жаден; ведь если он возлюбил мудрость – он лишен жадности. Итак, я допускаю, что жадный может быть человеком остроумным, проницательным, образованным, талантливым, ученым, [94] красноречивым; но никак не могу признать, что он чтит мудрость, то есть является человеком добрым, справедливым и честным.

В самом деле, противоположности не могут смешиваться, добродетель не уживается в одном доме с жадностью, которая, подобно зловонной гнусной грязи, лишена блеска добродетели. Впоследствии я поясню, что у жадного нет никаких добродетелей. Что же касается твоего аргумента, когда ты сослался на пример многих царей и правителей, а также государств, которые, по твоим словам, были жадными, то это совсем не защита виновных, а лишь умножение преступлений.

Да не в одном этом пороке погрязли сильные мира сего. Во-первых, и здесь, как и при любых других судьбах и обстоятельствах, дурных людей, как известно, гораздо больше, чем добродетельных. И люди, занимающие высокое положение, не становятся от этого добродетельнее, и мудрость не сопутствует власти. Во-вторых, государи и могущественные лица, как правило, надменны, спесивы, вспыльчивы, жестоки, грубы, расточительны, и их власть не оправдывает подобные недостатки. Их надо больше, чем обыкновенных людей, порицать за те же самые пороки.



Есть же одна причина, почему эти пороки в какой-то мере неодинаковы. Подчинить свою власть разуму и поступать согласно ему – это великая задача, непосильная многим людям. Положение государя возбуждает ум, воспламеняет душу, приводит в смятение разум, вызывает разного рода страсти, и неудивительно поэтому, что ими овладевает гнев или расточительство: ведь они думают, что им дозволено все. Ужасно быть жадным царем или жадным государем, потому что нет ничего более чудовищного, извращенного и дурного, чем жадность сильных мира сего, которая дает начало всякому злу. Обыкновенные люди оправдывают жадность боязнью нищеты, при этом они говорят, что опасаются нужды в будущем, которая заставит их нищенствовать. Но этот страх не распространяется на государей или царей, от воли, желания и власти которых зависят блага подданных. Чего еще им недостает, кроме душевной доброты? Что пробуждает в них жадность, если не мелочность и злой характер? Ведь само могущество и безграничные возможности побуждают их к щедрости. У людей, занимающих высокое положение, прочие пороки порождаются не столь значительными причинами. Расточительство, как и сладострастие, возникает вследствие извращения чувств, гнев рождается из желания отомстить, жестокость возникает от невоздержанности в наказании, ненависть – от обиды. Но жадность имеет своим началом только испорченность. Жадность рождается изнутри, имеет внутренние корни и она более опасна в короле или правителе, потому что вредит многим людям.

Не будь опрометчив, считая, что их порок причиняет зло только им одним; он непременно вредит многим, нанося ущерб и развращая людей. Как и всегда, прекрасно сказал Цицерон в книгах «О законах», что порочные страсти правителя заражают весь город 35. Зло заключается не столько в том, что государи [95] грешны, хотя это само по себе является злом, сколько в том, что» многие живут, подражая правителям, и они вредят не только тем, что портят себя, но и тем, что портят других, причем вредят больше примером, чем самим пороком. Превосходно по этому поводу изречение Платона: «Каковы в государстве правители, таковы обычно и подданные».

В этом, Антонио, и состоит причина столь широкого и безнаказанного распространения жадности, вот почему она обрела такую силу. Невежды и неопытные люди считали благом то, в чем заключалась, по их мнению, цель помыслов их государей, подражание нравам которых считалось прекрасным и приятным самими же государями. Жадность частных лиц вредит не очень многим людям; жадность же государя несет опустошение и гибель всему обществу. Никакие законы не будут соблюдаться при жадном властелине, никакие права и никакой суд не будут действительны: безнаказанными останутся преступления, если их оплатят золотом; невинных накажут, виновные скроются. Не останется ни одного злодеяния, даже самого ужасного, которого не затмил бы блеск денег. Разбой, кража, убийства останутся безнаказанны, если они будут приносить какую-либо прибыль; все станет продаваться, как на аукционе. Чего же больше? Повсюду внесет смятение страсть, заслуживающая тем большей ненависти, чем больший ущерб она причиняет народу.

Посуди сам, правильно ли называть таких людей королями и господами, а не жалкими рабами, достойными всякого поругания? Чем хуже и грязнее господин, тем ничтожнее и низменнее положение слуги. Ясно, что жадный – раб страсти, грязнейшей из всех волнений души. Следовательно, кто служит ей – не господин, но презренный и отверженный раб. О, если бы такие короли и правители разделили судьбу Персея, македонского царя 36, или императора Гальбы 37!

Гальба (о Персее мы поговорим в дальнейшем) – чрезвычайно жадный человек, который, в частности, заставлял сохранять, чеснок или половину латука на следующий обед, тем самым принуждая себя есть овощи, и только на текущий день выдавал управляющему деньги. Этот человек заслужил такое отвращение и ненависть народа, что правил лишь несколько месяцев и был лишен и власти и жизни. Король же Роберто (если это тот, о котором ты говорил) либо был не королем, а тираном, либо, будучи достойным звания короля, не отличался жадностью.

В самом деле, король не может быть жадным. Королем называют того, кто усердно заботится об общественном благе, приносит пользу своим подданным и печется о выгоде тех, кем управляет. Поэтому он никак не может быть жадным. В противном случае его следует назвать не королем, а тираном, ибо он не Должен быть заинтересован в личной выгоде. Тем и отличается король от тирана, что первый заботится о выгоде своих подданных, а второй думает лишь о собственном интересе. Однако твое длинное рассуждение о том, что даже не многие, а все люди [96] (слово это никого не исключает), охваченные страстью к золоту, находятся во власти жадности, эти двое [участников беседы.– Г. С.] опровергают, так как их характер не запятнан таким пороком и они заботятся о своей репутации».

Тогда Чинчо сказал, улыбаясь: «Когда Антонио говорил «все», он хотел намекнуть на священников, которым это зло давно уже присуще и привычно. Мне кажется, что такая зараза начала распространяться среди них уже с возникновения нашей религии. Иуда первым из учеников продал за деньги Спасителя, и от него непрестанно до наших дней распространялась на других всепоглощающая страсть к золоту.



Она до такой степени укоренилась в священниках, что трудно найти кого-либо из них, не испытывающего этой страсти. Святой Августин сообщает, что святой Киприан 38, епископ карфагенский, жаловался на то, что в его времена в церкви были не просто жадные, но грабители и ростовщики, и это были люди не простые, а епископы. Если это случалось тогда, когда еще кипел свежий пыл веры, когда процветала добродетель мучеников, когда мир был наполнен святостью праведных, что же мы можем ожидать в наши испорченные времена, при этом упадке нравов, при этой развращенности людей, при вере почти угасшей? Правильно назвал церковь «жадным Вавилоном» Франческо Петрарка 39; лучший, прекраснейший человек своего времени, он видел, насколько этому роду людей была свойственна жадность, сколь безмерна была их страсть и насколько велика была их жажда получить доход. Мне более всего кажется странным, что люди, ни в чем не испытывающие недостатка (ибо они воины на жаловании Христа), живущие в вечном изобилии и по воле судьбы имеющие все блага, всегда охвачены жаждой золота, как Тантал в царстве мертвых, и чем больше они получают, тем больше овладевает ими эта страсть. Они читают Исидора, но не следуют его словам, которые повелевают им избегать любви к деньгам как источника всех преступлений; воистину, это слова, обращенные к глухим 40. Но я считаю, что по этому поводу лучше промолчать, чем сказать немного».

«Оставим это,– сказал Андреа,– сейчас неподходящий случай, чтобы оплакивать наши нравы, которые, как известно, во многом могут быть лучше. Вернемся к словам Антонио, который в своей речи привел столько доводов о пользе и необходимости жадности. Подумай, насколько правдивы и серьезны эти доводы. Ты сказал, и это смешно прозвучало в твоей речи, что жадные полезны городу, потому что помогают многим людям и стране своими деньгами. Но тогда ты должен согласиться, что для государства полезны болезни и мор, ведь многие получают наследство умерших. Следовательно, будут полезны отравители, грабители, подделыватели завещаний, потому что некоторые обогащаются с помощью грабежа и яда. Преступления иногда были полезны не только отдельным людям, но и обществу. Насилие над Лукрецией породило свободу для народа 41, большой мятеж дал трибунов [97] плебсу; однако законы жестоко карают мятеж и насилие. Из-за того, что преступление принесло однажды пользу, его нельзя считать полезным. Если бы ты сказал, что нам помогает богатство жадных людей, когда они умирают, это не было бы лишено смысла. Ведь они оставляют в пользование другим то, что собрали и не могли взять с собой. Поэтому так и мучаются те, кто против своей воли расстается с золотом и с вещами, сохранявшимися с таким усердием и любовью.

Был в наше время один жадный человек, который на пороге смерти велел принести себе сумку, полную золотых монет, и просил помощи у этих денег, которые он собирал и любил, словно свою душу. Он шептал им: «На кого же я вас оставляю!» Так что это не заслуга жадных, а заслуга смерти, если их состояние приносит кому-либо пользу. В этой связи известна пословица: «Жадный только тогда совершает хороший поступок, когда умирает». Разве может нам быть дорог тот, чьей смерти мы желаем больше всего? Он приходит на помощь нуждающимся, помогает деньгами бедным, но добавь, если угодно, что берет при этом проценты в ущерб тем, кому он, по-видимому, помогает.

Никто не просит помощи у жадного по собственной воле, а лишь в случае крайней нужды. Ведь люди знают, что они ищут прибежища не в гавани, а как бы бросаются на скалы, где должны лишиться своего достояния. Дело в том, что если жадные люди когда-либо и помогают городу, то делают они это с недовольством, или по принуждению, или привлекаемые какой-либо прибылью.

Если в чем-нибудь возникает необходимость, то у жадного человека можно только отнять это и вырвать силой, так как по собственной воле он никогда не отдаст, ибо он скуп, имеет мелочную душу и лишен всякой доброжелательности. А для того чтобы прийти на помощь гражданам, нужна великая, щедрая, доброжелательная и возвышенная душа. Но, клянусь бессмертным богом, кого может защитить и кому может помочь жадный, если он сам себя оставляет без помощи? Разве можно предположить, что кто-нибудь получит денежную помощь от человека, который подчас предпочитает лишиться жизни, но не денег? Как он выкупит пленника, если такие люди вместо того, чтобы выкупить себя, скорее сами наложат на себя руки?

Очень верна стихотворная строка, приводимая Сенекой в одном письме: «Жадный ни к кому не испытывает доброты, а по отношению к себе он просто злодей» 42. Ничто не может быть справедливее этой мысли. К себе он более жесток, чем к другим. Неудивительно, что покинет других тот, кто сам себя уже покинул. Персей, македонский царь (если, однако, он был достоин этого имени), имел воистину огромные сокровища, собранные его отцом Филиппом, чтобы противостоять власти римлян. Персей вел войну с римлянами и был побежден; когда много конных и пеших басков 42a, нанятых за деньги, явилось к нему в помощь, он приказал отослать их обратно, чтобы не платить им денег, полагающихся [98] по договору; а с ними он мог бы не только защитить себя, но даже отразить римлян 43. Жадность его была такова, что, казалось, когда он платил, то отдавал часть своей души. Когда он дал также другим воинам золотые сосуды вместо денег, то сделал вид, что выплатит им деньги позднее, если они возвратят сосуды, но, обманув воинов, получил эти сосуды обратно. В конце концов, побежденный в битве, лишенный золота и царства, он был пленен Павлом Эмилием 44 и его провели как пленника перед колесницей победителя.

Что может быть отвратительнее этого жалкого животного, которого я не могу назвать царем? Он потерял царство из желания сохранить золото, словно нарочно, чтобы попасть в плеи богачом. Я думаю, что римляне были ему благодарны за то, что он был заботливым стражем такого обилия золота и серебра. Итак, нельзя возлагать большие надежды на то, чтобы золотым сокровищем наделить бедных и нуждающихся, так как жадный не может использовать его даже для своей защиты. В этом его суть: умея собирать богатство, он не умеет его использовать. Жадный никогда не тратит, даже если этого требуют обстоятельства. Он стонет и плачет, словно его потрошат, когда у него отнимают деньги.

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
подписка на газету Суть времени




Flag Counter




Latest Month

December 2017
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Profile

tstealth1
tstealth1
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow