tstealth1 (tstealth1) wrote,
tstealth1
tstealth1

Поджо Браччолини. ЗАСТОЛЬНЫЙ СПОР О ЖАДНОСТИ, РАСТОЧИТЕЛЬСТВЕ, О БРАТЕ БЕРНАРДИНО (I)

ВВЕДЕНИЕ К ЗАСТОЛЬНОМУ СПОРУ О ЖАДНОСТИ



Поскольку, мой Франческо 1, многие люди не живут, а влачат существование (правда, это последнее свойственно всем, тогда как первое почти никому), то, по-видимому, счастливы те, что, по милости бессмертного бога, могут сказать, что жили. Я думаю, что это относится к некоторым нашим современникам, которые своими деяниями достигли великой славы и известности на многие века.

Они перевели нам с греческого на латынь труды разных писателей и сами писали с великой премудростью и искусством, благодаря чему латинские науки приобрели больше изящества и блеска 2. Это, как я полагаю, не слишком затрудняло их, людей столь сведущих в греческом красноречии и различных науках.

Моя задача гораздо труднее и состоит в том, чтобы написать сочинение. Поскольку я не могу переводить с греческого языка на наш, я не осмеливался обнародовать свои произведения. Фортуна иной раз помогает смелым, и мне показалось необходимым проверить, могу ли я совершить что-либо для общего блага. Пусть я не буду жить так, как те [ученые.– Г. С.], но обо мне по крайней мере не скажут, что я прожил жизнь впустую.

Итак, я возложил на себя бремя, которое мне определенно приятно и небесполезно для других, хотя не знаю, придется ли оно кому-либо по душе. Мне предстоит, если только мне удастся опубликовать сочинение в форме спора ученейших мужей, передать речи против жадности, произнесенные теми, кто, насколько мне известно, не уступает образованнейшим людям нашего времени.

К своей работе я приступил тем смелее, чем меньше оказалось людей, порицающих многообразные пороки, которые вносят в нашу жизнь беспорядок. И в этом споре объединено главным образом то, что, по словам Цицерона, порождает все преступления и злодеяния. Если же это произведение покажется кому-либо совсем неоригинальным и низменным или недостаточно ясна будет причина его появления на свет, пусть поймут, что прежде всего я наслаждаюсь искусством изложения, при котором постижение смысла не затрудняет чтения. Пусть обратят внимание не на то, как много спорного в моем сочинении, а на то, чего может достичь мой талант. Мне показалось достаточным распространить списки моего произведения, каковы бы они ни были, чтобы [73] из них можно было либо почерпнуть нечто достойное внимания, либо улучшить их – если кто-то захочет взять на себя заботу об исправлении или более широком обсуждении вопроса.

Тебе же, моему любезному другу Франческо, человеку очень одаренному, чья деятельность и трудолюбие расширили возможности нашего языка, я посвятил это введение как первый плод моих ученых занятий и доверил свой труд твоей взыскательной критике. Если ты одобряешь это произведение, издай его, так как я надеюсь, что подкрепленное твоим авторитетом оно будет одобрено и другими. Если оно тебе не понравится – брось его в огонь, словно вещь, потеря которой не нанесет никому вреда, ибо лучше покончить с заблуждением друзей, чем восхвалять его. Но, чтобы ты мог принять верное решение, послушай теперь, о чем говорят собеседники. Среди них есть люди, с которыми у меня исключительно приятные отношения, и особенно в твоем присутствии.



Когда ты выслушаешь собеседников, хотя и не ведущих записей, то по крайней мере ради предмета их спора ты, я полагаю, не отвергнешь это небольшое подношение, которое я прошу тебя взять под свою защиту. Не будь слишком строгим судьей и неумолимым свидетелем, но отнесись к нему как искусный в красноречии покровитель, который будет отстаивать мое дело и устранять ошибки.

ЗАСТОЛЬНЫЙ СПОР О ЖАДНОСТИ, РАСТОЧИТЕЛЬСТВЕ, О БРАТЕ БЕРНАРДИНО И ДРУГИХ ПРОПОВЕДНИКАХ

Когда Антонио Лоски 3, Чинчо Римский 4 и другие папские секретари обедали у Бартоломео да Монтепульчано, который по римскому обычаю пригласил их в свой сад, находившийся близ Латеранского дворца, случилось так, что после обеда они разговорились о том о сем, как это обычно бывает, и в том числе о достоинствах брата Бернардино 5, проповедовавшего в то время в Риме.

Антонио, который его часто слушал, очень хвалил его. Он сказал, что из всех, кого он когда-либо знал, этот человек, по его мнению, наиболее образованный и красноречивый. «Но в чем он достиг особого совершенства – а это я считаю особым достоинством речи – это в искусстве убеждать, передавая свои чувства народу. Он добивается желаемого, доводя слушателей до слез или, когда это уместно, до смеха».

Чинчо же сказал: «Я хотел бы оставить этого человека в нашем городе. Его речь приносила большую пользу нашему народу, влияла благотворно на исправление нравов и, в частности, способствовала устранению многочисленных раздоров, обременяющих город. Ведь, как ты говоришь, он обладает большой силой воздействия и влияния на умы людей. Однако мне кажется, что подобные ему проповедники, да и он сам (не в обиду им будет [74] сказано), заблуждаются в одном, а именно: обсуждая различные вопросы, они соизмеряют свои слова не столько с нашей пользой, сколько со своим красноречием. Эти проповедники совершенно не пекутся об исцелении больных душ, которые, как они говорят, являются предметом их заботы, а стараются всячески подладиться к толпе и снискать ее одобрение.

Предлагая какие-либо заранее продуманные темы, о которых они обычно повсюду распространяются, они иногда говорят о малопонятных для необразованной толпы вещах, которые чернь не постигает, а порой пересыпают свою речь выражениями, которые они позаимствовали у девиц и невежественного плебса, [народ.– Г. С.], как ты можешь видеть, уходит от них еще глупее, чем был. Они так часто осуждают некоторые пороки, что кажется, будто обучают им. При этом они думают не столько о том, чтобы их слова принесли пользу, а чтобы их речь понравилась женщинам, от которых они желают получить дары и подношения. Поэтому мало кто становится лучше от их речей. Их слушатели многократно смеются над какой-нибудь глупостью и при этом хвалят того проповедника, которого они слышали. Если же ты их будешь спрашивать, о чем говорят эти проповедники и за что они их хвалят, то они затрудняются ответить и умолкают или отвечают, что не знают сами, почему».

Тут Антонио сказал: «Ты этому не удивляйся! Я не слышал ни одного из них до сегодняшнего дня (кроме одного из нашей среды 6), чье красноречие удовлетворило бы меня. Ведь существуют три вещи, в которых и заключается искусство и дар речи: обучать слушателей, доставлять им удовольствие и побуждать к действию. Многие из проповедников учат слушателей таким образом, что кажется, будто они поддерживают искусство незнания и науку глупости. Они так «услаждают» слух, что нет ничего тяжелее их голоса и речи. Они так «возбуждают чувства» слушателей, что все, кто приходит их послушать, не могут, несмотря на свою бодрость и внимание, не зевать и не спать».

«Это действительно так, Антонио, как ты говоришь,– сказал Чинчо,– многим проповедникам не хватает всего того, в чем заключается искусство красноречия. Тому, для кого ты делаешь исключение, также недостает многого.

Но я и не требую от них того, что присуще красноречию, в котором они признают себя невеждами. Я очень этому удивляюсь, так как они обязаны обучать, напоминать, исправлять, бранить, а они заявляют, что совсем лишены дара красноречия. Несмотря на то что они голосили и проповедовали целый год, давая множество обещаний, они, как мы видим, никого не исправили своими речами. Это является серьезным основанием того, что они не находят нужных слов для лечения болезней, которым подвержены наши души, но повсюду они «проходятся» по различным видам недугов, подчиняясь своей страсти поболтать, не заботясь ни о ком.

Если бы они подражали хорошим врачам, то приносили бы [75] нам своим трудом какую-нибудь пользу. Ведь подобно врачам, которых приглашают к больным и которые, чтобы правильно лечить, должны верно определить тяжесть болезни и ее происхождение, эти проповедники говорят, что заботятся о здоровье души: если они не будут поддерживать, исследовать и изучать души, то последние научатся преимущественно пороку. Проповедники же прежде всего считают, что необходимо говорить много и долго. Они никоим образом не могут излечить души, так же как не может вылечить врач, не знающий болезни».

Тогда Бартоломео, человек здравомыслящий и разумный, сказал: «Действительно, поскольку наша жизнь бывает подвластна чему угодно, а также различным болезням, их следует исцелять. Однако, как мы знаем, некоторые пороки свойственны не всем людям, другие же, как, например, расточительство (luxuria) и жадность (avaritia), являются наиболее общими и пагубными, и их зараза так велика, что трудно остаться не запятнанным. Это две столь жестокие язвы человеческого рода, что заражают поистине всех. Однако лечить их легко, хотя необходимо сильное лекарство. Проповедники же не рассуждают ни об одном из этих пороков, лишь вскользь говорят о них. В самом деле, если когда-либо они и осуждают эти пороки, то делают это сухо, скупо, грубо, не находя достойных и содержательных слов, и лучше всего им было бы молчать. Они так наглядно описывают порой недостойные поступки, что порождают не ненависть к прегрешениям, а желание их совершить. Я знал многих проповедников, которые, ведя со старанием и тщательностью длительные беседы на эти темы, совсем не приносили пользы ни нравам людей, ни их жизни. И это справедливо. Поистине они не озабочены тяжестью своего недуга. Разве пойдет на пользу средство, не подходящее для раны? И люди забывают то, что выслушали, прежде, чем уходят, «напрасно трудясь», как говорят. Если бы проповедники порицали эти два порока, которые мучают большую часть смертных, если бы они эти пороки неустанно преследовали и проклинали их, то их проповеди принесли бы больше пользы слушателям. Ибо я считаю жадность и расточительство источником и основой всех зол, как справедливо утверждал ученейший муж Приск Катон 7.

Общество страдает от расточительства и жадности. Эта зараза сокрушает все большие государства. Один из этих пороков ведет свое происхождение от природы. Наконец, проявляя разумную умеренность, можно сдерживать этот порок, ограничивая его в известных пределах. Другой порок не может управляться никаким разумом, поскольку он противоестествен. И следует не сдерживать этот род зла, а искоренять его. Мудрецы говорили, что расточительство может быть причиной многих зол. Однако к этому следует добавить, что это какое-то заманчивое зло, оно рождается вместе с появлением человека на свет и наносит вред только ему, а не другим людям, что не мешает сохранению человеческого рода. А жадность – проклятое преступление, пагубное [76] для людей, вредящее всем, оскорбляющее всех, всему враждебное. Это – огромное, привязанное к людям чудовище, в котором ничто не может быть достойно похвалы и уважения. Оно ужасно, оно рождается на погибель человечеству и служит взаимному истреблению людей. Ничего, поверьте мне, нет позорнее, постыднее и ужаснее, чем жадность. Если лицо ее можно было бы увидеть, то это испугало бы нас больше, чем толпа бесноватых, вышедших из самых глубин Тартара.

Я не хочу приводить примеров, чтобы мои слова никого не обидели, но если бы мне позволили, я бы указал и разъяснил на деле, что нет такого зла, такого позора, который ни вызвала бы жадность. Она лишает всей доброты того, кем она овладела. Жадность лишает человека всяких добродетелей, лишает дружбы, благосклонности и милосердия. Она наполняет его гневом, ложью, коварством, нечестием, делая человека глашатаем всего преступного и жестокого, словно бы все остальные пороки соединились в одном, хотя и не знаю, что возможно сравнивать с этим единственным пороком, столь он чудовищен. Столь ужасного порока никогда не касается твой Бернардино, которого ты, Антонио, так расхваливаешь. Один раз он выступил против ростовщиков, возбудив в народе больше смех, чем ужас перед таким преступлением. Однако он не касается жадности, которая побуждает ростовщика брать проценты. А на нее надо было нападать. Против нее надо было направить силу ума, если таким образом можно было бы ограничить и укротить ее.

Впрочем, поскольку наши адвокаты в своих речах умалчивают об упомянутых пороках или же говорят о них, вызывая смех, то нам, раз мы насытились, не мешало бы поразмышлять об обоих пороках или об одном, поскольку мы всячески стремимся их избегать и творить добро. Это обсуждение принесло бы пользу душе, если бы не наступала ночь и мы не должны были бы возвратиться к служебным делам, которые нам поручены папой римским».

«Кроме того,– сказал Антонио,– у нас осталось мало времени для беседы. И пока мы это делаем и вместе с тем занимаемся служебными делами, не следует придавать этому обсуждению большого значения. Превосходно сказал нравоучитель Сенека в книге, которая умиротворяет души, что пользу государству приносят не только те, кто помогает другим, защищает обвиняемых, выносит решение о войне и мире, но также те, кто вселяет в душу добродетель, кто удерживает от расточительства и траты денег 8. Давайте же испытаем сами, можем ли мы принести нашей беседой какую-то пользу, если не другим людям, то по крайней мере самим себе».

[Тогда Бартоломео сказал:] 9 «Право, я рад, что мы вспомнили слова Сенеки, прежде чем немного обменяться мнениями о силе этих пороков, а также об их природе, познав которую мы легче сможем избежать их. Однако я признаюсь откровенно, что избежать один из них мешает возраст, а другой – как природа, [77] так и ученые занятия. Но я предпочитаю выступить против жадности, так как опасаюсь, что мы станем жадными из-за незначительного дохода, по вине которого мы едва можем поддерживать достоинство своего положения».

[Антонио добавил:] «Итак, Бартоломео, продолжай и доведи до конца то, что ты начал».

«Пусть это не останется скрытым от тебя и Чинчо,– сказал тот [Бартоломео],– но я заботился о том, чтобы накормить вас на славу. Вы столь любезны, что хотите, чтобы обед был сочтен удавшимся. А трапеза обычно проходит в речах и спорах. Древние знали, если хорошо дуть во флейту, она производит лучший звук. Справедливо сказал Чинчо, который как глава трапезы шутил и угощал, заботясь о сотрапезниках: «Теперь давайте воздадим должное душе».

«Итак, пусть это будет твоя обязанность,– сказал Антонио,– так как ты предлагаешь свой порядок».

«Я вижу,– сказал Чинчо,– что, наевшись досыта, ты уклоняешься от трудной беседы. Я могу освободить тебя от этой обязанности, но и я тоже плотно поел. И да не покажется это неучтивым нашему гостю – человеку знаменитому, ученость которого требует, чтобы забота о подкреплении духа обнаруживалась бы не в меньшей степени, чем старание насытить плоть. Если душа, которой тебе необходимо воздать должное, также вкусит что-нибудь, трапеза будет наполнена для тебя всеми видами наслаждений».

А Бартоломео возразил: «Я уступлю вам, хотя я по своему праву мог бы заставить вас говорить. Давайте я выскажу свое мнение по этому поводу. Однако прежде всего условимся, чтобы Антонио выступил с речью сразу после меня. И потом, вы не должны ждать от меня изысканной речи или серьезных суждений. Ведь после обеда нельзя требовать слишком разумного и серьезного разговора и продуманной речи».

Когда он говорил это, пришел Андреа Константинопольский 10, человек образованный и благочестивый. Он также был приглашен к обеду, но пришел позже, так как был занят. Встреченный всеми с восторгом, он сказал, что уже отобедал, а сюда пришел, гуляя, для беседы. При всеобщем молчании он добавил: «В чем дело? Наступила ли такая тишина из-за обеда или это я вызвал ваше молчание?»

Тогда Антонио ответил: «Беседуя, мы остановились на том, что Бартоломео пообещал высказать некоторые доводы против жадности. После такого решения и слов его, направленных против жадности и расточительства и бичующих оба порока, но особенно жадность, так как она обычно бывает связана со старостью, я сказал, что предпочитаю послушать о том пороке, который наиболее опасен. Однако при твоем появлении мы замолчали от стыда, боясь придирчивого разбора наших нелепых суждений. И все же нас следовало бы простить за неизящность и нелепость выражений, так как Бартоломео угостил нас итальянским вином». [78]

Андреа ответил: «Так можно было бы говорить Антонио, если бы вы уподобились тем, о которых сказано в «Пире» Платона: зевающие, пьяные, сонные. Но вы совсем трезвы, поэтому, Бартоломео, продолжай и сделай так, чтобы я тоже мог выслушать твое мнение».

А тот возразил: «Мы молчим потому, что увидели тебя – ученого и богослова».

Андреа сказал: «Но я же пришел не внезапно и помню, что это место не для споров, а для пиров».

Антонио же спросил: «Неужели ты думаешь, что мы готовы: к беседе, когда наелись и напились? Мы стремимся не к философскому и доскональному рассмотрению вопроса, а к такому, которое отвечает этому месту и времени».

Так как Андреа стал совсем отказываться, Антонио сказал: «Время, которого у нас мало, мы тратим без пользы на пустыепрепирательства. Поэтому, Бартоломео, продолжай то, что ты начал. Он [Андреа] слишком заставляет себя упрашивать».

Тот ответил: «Давай я сделаю то, что ты требуешь, но не столько для диспута, а больше для того, чтобы вызвать на спор или тебя, или его, пока, как сказал Андреа, я буду тебя слушать. Поскольку это уже часто обсуждалось, как самыми учеными христианскими мужами, так и языческими, греческими и латинскими авторами, разговор на эту тему может показаться излишним, и в особенности нам, чьи слова не будут иметь большого веса. Но после того, как мы решили обсудить этот вопрос между собой и для нашей же пользы, мне кажется необходимым в первую очередь выяснить, откуда берется название «жадный» (avarus) и откуда вытекает понятие «жадность». Я думаю, что некоторые люди названы жадными потому, что они жадны до денег – ведь чересчур охваченных к ним страстью людей, прилагающих слишком много усердия и стараний для того, чтобы добыть деньги, мы называем жадными».

«Если это действительно так,– сказал Антонио, улыбаясь,– жадных вовсе не существует. Ведь люди нашего времени охвачены страстью к золоту и серебру, а не деньгам».

«Однако,– сказал Бартоломео,– это название тогда давалось людям, когда в употреблении еще не было ни золотых, ни серебряных монет. У римлян вплоть до 1-й Пунической войны 11 только медь имела стоимость. Лишь за 5 лет до этой войны – в 585 году от основания города [Рима.– Г. С.] – были отчеканены серебряные монеты, отмеченные изображением биг и квадриг 12, а через 62 года появились золотые монеты. Медную монету Сервий Туллий 13 впервые пометил изображением скота (nota pecundum). Отсюда идет название «pecunia» 14, а до этого была в употреблении необработанная медь 15.

Так, хотя монеты были из разнообразных материалов, но название «жадный» оставалось одним и тем же: если кто-либо охвачен страстью к золоту, серебру, деньгам, богатству до такой степени, что поглощен лишь заботой о накоплении, постоянно [79] старается и всегда стремится приобретать, сокращать расходы, не гнушается никакими источниками дохода, лишь бы насытиться прибылью, все делает ради своей пользы, все измеряет собственной выгодой,– то всех таких людей правильно называют жадными. Поэтому жадность – это всегда необузданная страсть приобретения, или, лучше сказать, жажда приумножать свое богатство. Ибо мысли жадных заняты поиском путей к увеличению своих сокровищ, они подчинены этой страсти, они – рабы денег, неустанная забота о которых гложет их днем и ночью.

Как вы знаете, эта властная страсть не имеет предела, она безгранична, неуемна, никогда не удовлетворяется. Старая поговорка гласит, что чем больше имеет жадный, тем больше ему не хватает. Жадного человека всегда обуревает жажда накапливать сокровища, и у него не бывает ни одного дня, ни одного часа, свободного от этих размышлений. Он всегда взволнован, возбужден и озабочен тем, как бы утолить свое безмерное стремление к золоту. Следовательно, жадный будет заботиться о своей пользе, призвав на помощь все свое красноречие, поступки и размышления; он будет заботиться только о себе и личных делах, забыв об общественном интересе. Поэтому жадность является пороком и противоречит природе, чье предписание и закон гласят, что мы должны предпочитать личной пользе общую и что необходимо приносить пользу многим людям.

Недаром у Цицерона стоик Катон настаивал: «Предателя родины следует порицать не более, чем человека, предпочитающего собственную пользу общей» 16. Так как жадный предан только самому себе и заботится лишь о своей особе, то он не просто изменник, а скорее враг и противник общей пользы. В целях собственной выгоды он мало что не приносит никому пользы, но вредит всем, и его, разумеется, следует считать предателем, изменяющим естественному закону. Потому-то жадность сама по себе враждебна общественной пользе, для всемерной охраны которой мы рождены, и далека от нее. Отсюда следует, что никто из жадных не может быть добронравным человеком, ибо тот, кто больше всего занят мыслями о личной выгоде, менее всего может быть добронравным – об этом говорит наш Туллий в своей книге «Об обязанностях» 17. Нет никакого сомнения, что жадный человек делает все для своей пользы и поэтому никогда не будет добродетельным: его нельзя назвать добрым мужем, а можно только – дурным человеком. Уже само понятие «жадный» указывает на порок и говорит о том, что это есть зло, поскольку невозможно, чтобы человек, охваченный жадностью, не приносил бы вред и не оскорблял бы многих людей. Особенно он оскорбляет царицу добродетелей – справедливость, так как все действия и поступки жадного человека происходят от его несправедливости. Пока он охвачен страстью увеличить богатства, накопить деньги, захватить чужое имущество, он, по утверждению святого Амвросия, лишен всякой справедливости 18. А так как ему чужда справедливость, он совершит любое преступление: в [80] расчете на выгоду он будет обкрадывать бедняков, интриговать против богачей, разорять сотоварищей, притеснять незнакомых, мучить слабых, обманывать невежд. Надеясь извлечь для себя пользу, он совершит и не осудит любой безнравственный и дурной поступок, бесславное деяние. Он не может ни помышлять о дружбе, ни испытывать желание делать добро.

Действительно, какая может быть доброжелательность у того, кому деньги милее всего? Разве может любить кого-нибудь тот, кто ненавидит самого себя? Очень верна старая пословица: «Жадный не желает добра никому; по отношению к себе он – просто злодей». Как может поддерживать дружбу человек, измеряющий все свои поступки и мысли собственной пользой? Как поможет деньгами другому человеку тот, кто из-за них калечит свою жизнь? Каким образом облегчит бедность другого тот, кто считает себя беднейшим? Его не тронут ни просьбы, ни слезы, ни плач, и ради накопления богатства он пренебрежет горем страждущих. Если жадный поверит в возможность что-либо получить, то грубо, жестоко, бессовестно растопчет тела несчастных. За это он достоин всеобщей ненависти смертных, и как враг всех людей и источник зла он заслуживает изгнания из человеческого общества.



В самом деле, разве можно любить того, кто лишает нас, не говоря уже об остальном, любви и доброжелательности – общественных уз, без которых не может быть ни личных, ни гражданских дел? Что же это, если не полное уничтожение человеческого рода? Лучше погубить жадного, отлучить от огня и воды того, кто не приносит пользы обществу и несет гибель государству. Было бы несправедливо позволить жадному жить в обществе, так как оно перестанет существовать, если все начнут подражать ему. Действительно, люди из-за жадности, когда исчезнет доброжелательность, станут враждовать между собой и совершать убийства и грабежи. Обрати, пожалуйста, внимание на то, насколько это зло серьезно и как необходимо бояться его в любом возрасте. В старости люди становятся более опытны и мудры, чем в предшествовавшей жизни. Поистине, благодаря опыту во многих делах, которыми мы занимаемся в нашей жизни, мы приобретаем благоразумие, а чтение и длительное учение приводят нас к мудрости; так что чем дольше мы будем жить, тем большей мудрости сможем достичь. Поэтому один греческий мудрец, умирая, жаловался, что лишь, когда уходишь из жизни, начинаешь кое-что понимать. Но жадность – это клеймо – завладевает чаще всего старцами, одолевая тот возраст, в котором у человека должно быть больше силы противостоять ей. Немощь совращает их разум таким образом, что чем меньше мм требуется, тем они большего желают, хотя им достаточно немногого, ибо путь их близится к концу.

Поэты описывают многих чудовищ, которые были на земле, однако жадный старик превосходит своим уродством любое чудовище. Но чтобы вы яснее представили себе лик и образ жадных, [81] приведу превосходные стихи Вергилия, в которых он описывает Гарпий, отмечая в них характерные свойства жадности. Думаю, что ты их помнишь:

Лица у птиц, как у дев, течет изверженье из чрева
Гнусное, руки с когтями и образ от голода вечно
Бледный... 19

Разве можно дать лучшее описание образа животного, чем сделал Вергилий в своих стихах, говоря об этом пороке? Он говорит о птицах с лицом девушки, чтобы показать, что жадный – не человек, а чудовище, под человеческим ликом которого скрывается дикое животное, готовое совершить любое преступление. Облик девушки свидетельствует о страсти, которая возгорается сама собой. В самом деле, она постоянно растет и постепенно набирает силы, день ото дня усиливается и возрастает, не ослабевая с годами, а, наоборот, увеличиваясь, тогда как тело иссыхает. Он изобразил пернатых из-за их подвижности и прожорливости, ибо разум жадного всегда необуздан, не знает отдыха и покоя, с вожделением взирая на богатство, строя в душе различные планы, чтобы его присвоить. Говоря об «извержении», Вергилий находит удачное выражение для безмерной страсти жадного, поэтому и стали крылатыми эти стихи. Душа жадного не удовлетворяется никакой прибылью, не насыщается никаким запасом и изобилием, она слишком прожорлива. Не голодный, но бешеный, как Цербер, жадный готов схватить и сожрать все, что попадается. И Вергилий говорит о всеобщем отвращении к жадному не только из-за гнусности этого порока, но и из-за нечестивой жизни, которую ведет жадный человек, и его грязных привычек.

Жадные порочны, грубы и небрежны настолько, что носят, как правило, дешевую и грубую одежду, настолько боятся любого расхода, что даже обходятся без цирюльника. Мы видим, что люди, известные своей жадностью, отпускают бороду и волосы длиннее, чем носят обычно, и не стриглись бы совсем, если бы их не заставляли и не стыдили другие. Мы часто их высмеиваем, когда они предстают перед нами с отпущенной бородой, как крестьяне. А насколько верно Вергилий изобразил их руки с когтями, чтобы показать хищность жадного: ведь жадный крадет, вырывает, похищает и присваивает все, к чему бы он ни прикасался, разоряя всех знакомых и незнакомых. И насколько правдиво это поэтическое описание бледного от голода лица! Прежде всего жадного мучает страсть к накоплению сокровищ, и эти беспокойные хлопоты изнуряют. Постоянно охваченный этой единственной заботой, он не позволяет себе никакой передышки – чем больше у него денег, тем больше возрастает его страсть. Он терзается от жажды и голода, которые утоляет редко и притом грубой и простой пищей. В самом деле, как же сможет этот жалкий человек есть изысканные блюда?

Рассказывают, что один очень богатый и знатный флорентийский скряга, когда ему однажды принесли на ужин пару цыплят, приказал унести оставшегося и сохранить его до следующего дня, [82] упрекнув прежде управляющего в расточительности. Более того, один наш знакомый вполне серьезно говорил, что когда он ест у себя дома, а не в гостях, то довольствуется луком и чесноком. Другой же, заболев, на вопрос врача о том, какую пищу он ел, ответил, что съел бычье мясо и телятину. На упрек, почему он не ел цыплят, ответил, что они не отвечают природе его болезни, так как дорого стоят. Но цыплят, присланных потом в качестве подарка одним его другом, который узнал об этом, он ел с жадностью. Следовательно, жадный всегда будет так же бледен от голода, как и от обжорства. Что касается описанных трех Гарпий, я думаю, что подразумевались Высокомерие, Жестокость, Зависть. И верно, жадные страдают не одним пороком – много пороков свойственно им, и они лишены всех добродетелей.

Перед вами своего рода «портрет» жадности, и если бы ее можно было увидеть воочию – большой страх овладел бы человеческим сознанием, и представшее перед взором показалось бы ужаснее описанных Гарпий. Однако сам Вергилий понимал, что этими стихами он недостаточно точно выражает испорченность жадных, и поэтому в предыдущих строках сказал:

Чудища горестней их иль какой-нибудь язвы жесточе
Иль наказанья богов из Стигийских волн не являлось 20.



Действительно, какое чудовище может быть ужаснее вора, обкрадывающего общество, жертвы необузданного стремления? Он всегда будет рад получить доход, будет жадно взирать на золото, не откажется ни от какой прибыли, будет выпрашивать, хватать, отнимать, вырывать, жить, объятый безудержной страстью. Он копит деньги не зная меры, с тревогой хранит их собранными в кучу, делая лишь небольшие расходы, голодая, терзаясь страхом. Он все тянет к себе ради собственной выгоды, страшный, грубый – он всех подавляет и никому не помогает. Я готов признать, что жадный превосходит зверской жестокостью всех чудищ Геракла, и если вы внимательно отнесетесь к сказанному мной, то, конечно, сделаете вывод, что жадных, этих чудовищ в образе человеческом, действительно лучше удалить от нас и изгнать в другое место, как самых грязных подонков общества, откуда они не распространяли бы зловоние и не заражали нас».

Когда Бартоломео закончил свою речь, Андреа сказал: «А как ты думаешь, Антонио? Согласен ли ты с ним и одобряешь его рассуждения? Что тебя волнует? Я видел, что ты был погружен в какие-то размышления в то время, как он говорил».

И Антонио ответил: «Ты интересуешься моим мнением? Слушай же. Я полагаю, что Бартоломео высказал ряд положений, заслуживающих внимания, и поистине за этот талант я его хвалю. Хотя он очень занят делами курии, он уделяет столько времени науке, что может изысканно рассуждать об этих вещах. Однако я не уверен, следует ли мне согласиться с некоторыми его положениями. Так вот, в соответствии с логикой его рассуждений,– по-обычаю академиков 21,– которые, как правило, разбирали мнения других, я все же выскажу свою точку зрения, которая [83] не совпадает с его, а вы посмотрите, стоит ли вам ее принять.
Продолжение следует...

Tags: Браччолини, гражданский гуманизм, гуманизм, жадность, итальянский гуманизм, капитализм
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments