tstealth1 (tstealth1) wrote,
tstealth1
tstealth1

Ищешь счастье? Обрети добродетель и доблесть!

Пускай у тебя в жизни будет великая цель, и тогда, если только представится возможность, воссияет великолепие!

И если мы желаем жить в блаженстве, то давайте же прилагать усилия к тому, чтобы стать хорошими и упражняться в добродетелях.


Небольшое сочинение одного из самых крупных представителей гражданского гуманизма Леонардо Бруни раскрывает нам его взгляды на добродетель, наслаждение, высшее благо и отношение к человеческой жизни.



ЛЕОНАРДО БРУНИ АРЕТИНО

ВВЕДЕНИЕ В НАУКУ О МОРАЛИ

Если бы нам была присуща не просто забота о жизни, но прежде всего о хорошей жизни, то мы считали бы, о Галеотто 1, что обязаны избегать бесконечных трудов и пренебрегать ими, поскольку нас к ним влечет человеческая глупость, так как эти труды и безграничны, и неразумны. Наша общая ошибка сейчас проистекает из того, что мы живем без ясной цели и, словно в мрачном ослеплении, движемся не по хорошо различимой стезе, но по случайной, предложенной нам дороге, а зачастую даже не имеем; представления о том, куда ведут нас наши пути. Естественно, даже попытка начать путь нередко заставляет нас раскаиваться, и точно так же мы мучимся, когда следуем по нему и постигаем его. В конце концов мы не находим ничего прочного, в чем могло бы найти успокоение глупое устремление людей.

Действительно, существует стремление к истинному благу, которое заложено в нас от природы; однако оно беспорядочно и непостоянно и покрыто, словно каким-то мраком, ошибочными, суждениями. И мы, обманутые и ослепленные ими, блуждаем без дороги. Против этого мрака и слепоты человеческого рода необходимо просить помощи у философии, которая в том случае, если удостаивает нас невзначай своим светом, развеивает туман, смущающий нас, и отделяет истинный жизненный путь от ложного. Разумеется, я помню, что ты занимался философией с молодых лет, однако исключительно той, которая имеет отношение к познанию природы. А она, хотя и является возвышенной и совершенной, менее полезна для жизни, чем та, которая обращена к нравам и добродетелям людей. Разве тот, кто будет знать, каким, образом возникают дожди, снег и краски радуги, окажется лучше подготовленным к хорошему образу жизни, чем в том случае, если бы он никогда этого не узнал? Или разве будет более совершенной жизнь того, кому станут известны гало 2 и смерчи, нежели если бы они вовсе не были ему известны? Подобно этому и все остальное, что дает нам исследование природы: достигается яркий блеск знаний, пользы же для жизни не извлекается никакой. А ведь эта, другая, философия целиком, я бы так сказал, относится к нашей жизни. Таким образом, те люди, которые, оставляя ее без внимания, обращаются к физике, по-видимому, занимаются как бы чужим делом, пренебрегая своим собственным. [50] Я же, о Галеотто, страстно призываю тебя к познанию этой науки. Ведь что может быть прекраснее для благородного человека, любящего по своей природе добродетель и отличающегося пониманием и разумом, чем изучение того, благодаря чему он прекращает жить стихийно и сам различает свои пути и действия!

Однако следует решить: продолжать ли писать, удовлетворившись данным увещеванием, или же, словно убеждая себя, добавить что-нибудь в качестве вступления. По-моему, этот последний вариант лучше, так как не подобает тому, кто призывает действовать, говорить равнодушно, но следует самому подробно разобрать предмет, к изучению которого он призывает. Итак, я посылаю тебе беседу, бывшую у меня недавно с моим другом Марцеллином. Когда он зашел ко мне домой, чтобы приветствовать меня, то случайно застал за чтением, и после того, как мы уселись, и после обычных для друзей приветствий он спросил: «Что это за книга, которая только что была в твоих руках?» Я сказал: «Книга Аристотеля, «Евдемова этика». Ведь у этого философа имеются (о чем, я полагаю, ты слышал) три сочинения о морали. Одна обращена к тому, кого я только что назвал; вторая – к сыну, Никомаху; третья называется книгой о великих добродетелях 3. И хотя всем им присуща одна и та же сила, однако один и тот же вопрос трактуется в одном месте более детально, а в другом – менее».



«Конечно, – говорит он. – Но ты упомянул об этом очень кстати. Ведь я давно преклоняюсь перед теми, кто преуспел в данной науке и уже продвинулся в ней на своем пути. Но до сих пор ты не предоставлял мне возможности изложить об этом мое мнение. Теперь же, насколько я могу заметить, у тебя есть свободное время: прошу тебя, разъясни, что же обещает нам эта наука о нравах».

«Зачем ты меня спрашиваешь? – говорю я. – Разве не лучше тебе самому прочитать сочинения либо наших авторов, либо греческих, которые все это уже поведали!»

«Греческого я не знаю, – сказал он. – При чтении же и изучении наших латинских писателей, должен тебе признаться, я получаю мало удовольствия. Я догадываюсь о том, что они таковы, что могут скорее научить образованного, чем дать руководство невежде. Ты, который, как говорил Флакк 4, почерпал из греческих источников, объясни мне, пожалуйста, что обещает наука о нравах ее последователям».

Я говорю: «Этот предмет – не пустяк, но величайший и превосходнейший дар: он делает людей благоденствующими, чтобы они не вредили самим себе, но, действуя и созидая, следовали бы требованиям и предначертаниям этой науки».

«Кто же не взволнуется, – говорит он, – когда ему предложат подобное! Клянусь, я очень хочу приобщиться к ее таинствам. Поэтому начинай! Открой, что же она предписывает».

«Это, однако, долго, – сказал я, – и надо изучать все по отдельности. Главная суть всего состоит в следующем: возможности [51] достижения доброй жизни зависят не от достатка, а от ума. Но так как я вижу, что ты горишь желанием (и эта твоя страсть достойна поддержки), то попробую изложить тебе нечто такое, что греки называли isagogicon, то есть как бы вступление к некоему изложению данной науки, чтобы ты смог приступить к ее познанию более подготовленным. В самом деле, пора мне уже начать мою речь. Ты же, если что-либо в ней смутит тебя, перебивай.

В рассуждениях об этой науке я привык считать основным следующее: существуют ли предел и цель в делах человеческих, с коими мы должны соотносить все, что мы делаем? Во-вторых, в чем состоит эта цель? В-третьих, как к ней приблизиться? Познав все это, разберем смысл всей жизни, каким образом она должна направляться. Ведь мы считаем достойными похвал и разумными те из наших действий, которые влекут нас к истинной цели; те же, которые уводят нас в сторону ложного, отвергаем и порицаем.

Итак, надо начать уже говорить о действиях: можно заметить, что в человеческих делах существует множество целей и одни из них находятся под властью других. Целью же я называю то, ради чего мы что-нибудь делаем. Разъясним это, приведя пример. Некто готовит корабль для плавания, плывет же ради наживы денег. Однако к наживе он стремится для того, чтобы стать богаче. Жаждет же он этого богатства для того, чтобы достичь чего-то еще: либо почестей, либо власти, либо такого состояния, чтобы ни в чем не нуждаться.

Ты можешь уяснить, следовательно, что этих целей существует столько же, сколько действий, и одни подчинены другим. То же и в остальных случаях. Ведь всегда наши стремления и намерения идут от цели к цели и постепенно продвигаются дальше. Нет сомнения, что более высокая цель всегда является и преобладающей, поскольку более низкие достигаются благодаря ей. Кроме того, общеизвестно, что все, что мы делаем, мы совершаем ради блага. Поэтому цель и благо – одно и то же. Но всегда ли мы желаем [одного. – И. Э.] ради другого, так чтобы наше желание стремилось к этому другому? Или же существует некая последняя и крайняя цель, по достижении которой стремление находит успокоение?

Следует признать, что существует некая цель (даже если мы будем почему-либо отрицать ее наличие), чтобы наша суетная и глупая страсть и движение в бесконечность не обретали бы у нас одобрения и мы в конце концов не стремились бы за многим бессмысленным.

Необходимо, чтобы данная цель (если только она существует, а следует считать это несомненным) была бы такова, чтобы она возбуждала нас не каким-то поверхностным соблазном, но сама по себе, собственной силой, воспламеняя нас и увлекая в стремлении к себе; так как к этой цели всегда стремятся ради нее самой и никогда ни для чего другого, к ней имеет отношение все, а [52] сама она не относится ни к чему. Таким образом, это и окажется и высшей целью и высшим благом, поскольку мы учим, что цель и благо – одно и то же.

Точно так же поэтому начало и причина будут являться одним и тем же, если только на самом деле существует движение, поскольку благодаря ему все движет всем».

«Мне кажется, что я понимаю, – заметил он, – а также правильно улавливаю. Поэтому, если только это представляется тебе возможным, переходи к другому».

«Давай рассмотрим теперь, – сказал я, – что же является предельной целью. Ведь это было вторым пунктом в предложений проблеме. Насчет термина, кстати, как утверждал Аристотель, все сходятся: и чернь, и просвещенные люди это называют счастьем 5. Но само счастье, что же это, наконец, такое? Насчет того, что им является, все расходятся между собой, и ни чернь, ни мудрецы этого не разъясняют. А ученые дают неодинаковые определения. И подобного спора между философами никогда не было.

Так, одни уверяют, что этим предельным и крайним является наслаждение, так как к нему стремятся ради него самого и благодаря ему мы делаем все остальное. Ведь заложено в наши души нечто, чтобы мы все делали бы и все терпели, благодаря чему могли бы, довольные и спокойные, жить в радости и веселье. Это – высшее и чистое наслаждение.

Наверно, можно считать, что начало связано как со стремлением к чему-либо, так и с удалением от наслаждения и скорби.

В связи с этим многие полагают, что и сами добродетели должны взращиваться людьми, потому что они порождают многие наслаждения, а с другой стороны, сознание прегрешений и злодейских поступков нас тревожит и беспокоит, и суетные страсти, которыми заполнена вся жизнь глупцов, раздражают душу и никогда не позволяют быть спокойными.

И далее, можно утверждать, что мудрецы избирают такой жребий, чтобы, оставляя без внимания мелкие наслаждения, приобретать великие, и, принимая небольшие горести, отвергать тяжкие и великие. Этого мнения придерживались Евдокс 6 и Аристипп 7, а также Эпикур 8, хотя все они допускали плотские наслаждения в большей или меньшей степени.

К ним следует причислить и Демокрита 9, который утверждал, используя смелое и неопределенное слово, что высшим благом является euthymia, как бы некое спокойствие души, освобожденной от всяких тягот.

Другие же философы полагали, что счастье лежит в привычке к добродетели и что от нее происходит жизнь в блаженстве, а также, что человеку необходимо делать то, для совершения чего он родился. И это не означает просто жить, потому что это одинаково у человека и растений, равно как это не значит и просто иметь чувства, поскольку это являлось бы для человека обшим с животными, но означает вести такую жизнь и так действовать, [53] чтобы хорошо и блистательно ее использовать в соответствии разумом.

Высшее благо людей, которое мы ищем, заключается в том, чтобы хорошо жить и хорошо действовать.

Данного мнения придерживались Аристотель и Теофраст 10 и все остальные перипатетики.



Однако если мы начнем размышлять, то возникнет вопрос: разве зависит такая жизнь от воли мудреца, то есть может ли добрый человек сам себе обеспечить такую жизнь посредством добродетели? Можно предположить, что возникнут многие трудности. Ведь может случиться так, что мудрый и добрый человек, образованный и украшенный всеми добродетелями, будет ввергнут в нужду, бедствия, заточение; утратив родину, лишившись очага, потеряв близких, помимо того попадет в узилище тирана на тяжелейшие и достойные сострадания мучения. Кто же сможет его назвать блаженствующим в подобном несчастье, хотя бы он и обладал добродетелями в избытке? Если же это так, то кажется, что одной добродетели недостаточно для жизни в блаженстве. Вследствие этого те философы, о которых я говорю, различают три вида добра: души, тела и внешнее.

Счастье они относят к благам души, которые являются высшими и исключительными благами. Но они утверждают, что человеку больше подходит, чтобы имелись и внешние блага, не для того, чтобы от них проистекала жизнь в блаженстве, но чтобы их отсутствие не мешало проявлениям добродетели, из которых и состоит подобная жизнь.

Далее, мучения и скорби тела не оставляют возможности ни для созерцания, ни для действия. И нужда, и заточение сильно препятствуют, поскольку не предоставляют достаточно средств для деятельности.

Так что же, разве не оказался бы мудрый человек несчастлив во всех этих бедствиях, которые были перечислены выше? Нет, не оказался бы. Ведь привычка к добродетели защищает такого человека от этого неприятного наименования, однако его не назовешь и блаженствующим при таких несчастьях. Ведь жизнь в блаженстве всем желанна и исполнена радостей, та же – тревожна, следовательно, никоим образом не является желанной и не может доставлять счастья.

Таково мнение перипатетиков о самом высшем благе и блаженной жизни. И не возникает сомнения в том, что хотя они и утверждают, что у всех равные возможности, но при этом уделяют какую-то роль и Фортуне.

Зенон 11 же и те, кто следовал его учению, – стоики, люди во всяком случае стойкие и суровые, думали иначе о высшем благе. Ведь они придерживались точки зрения, что не существует никакого добра, за исключением нравственного, и полагали, что блаженство заключается именно в нем.

Нравственность же – это то, что является хорошим и заслуживает похвалы и ведет происхождение от добродетели. Как [54] считается исполненным безобразия и позора все то, что делается трусливо, или развратно, или же недостойным образом, так мы называем нравственным, почетным, прекрасным все то, что совершается с отвагой, воздержанностью и достоинством.

Стоики утверждают, что ни телесное благополучие, ни благорасположение Фортуны не являются добром, и, наоборот, они отрицают, что их отсутствие является злом. Они придерживаются мнения, что достаточно самой добродетели для жизни в блаженстве и что ни тюрьма, ни пытки, никакие скорби или нужда и изгнание не помешают ей; что поистине мудрый и мужественный человек с великой и непобедимой душой вынесет все благодаря своим собственным силам, и ни человеческие страдания, ни угрозы Фортуны не испугают его, и не сломить его, даже если эти угрозы осуществятся.

Ни изгнание, ни бедность, ни скорбь для мудрого человека не являются злом, поскольку как не существует никакого блага, кроме того, что является добродетельным и нравственным, так нет и ничего дурного, за исключением того, что делается постыдным образом или связано с пороком, и это убеждение никогда не может ослабеть у мудреца.

Если же кто-то испытывает страх перед Фортуной, то он никогда не придет к блаженству, так как даже если не случилось несчастья, тем не менее сам страх перед изменчивостью судьбы создает беспокойство для человека.

Таково, если я не ошибаюсь, в общих чертах стоическое учение; не знаю, истинно ли оно, но, разумеется, мужественно и сильно. Однако я напомнил тебе все суждения о высшем благе, которые представляются мне широко известными, и хотел бы, наконец, узнать, что же ты о них думаешь».

«Я не могу объяснить тебе, – сказал он, – что со мной происходит. Когда ты излагаешь мне эти учения по отдельности, то я полностью склоняюсь к каждому.



Да и кому не покажется наиболее желанным – свобода от несчастий и наслаждение, которые составляли основу первого суждения! Что может быть более близким к блаженству (как в действительности, так и в воображении), чем жизнь, преисполненная радостей и удаленная от всех несчастий? Или что может быть из созданий нашей фантазии более похоже на жизнь бессмертных богов? Ведь они были блаженны и счастливы, и кажется, что этот образ жизни сохранился в нас, смертных.

Далее, когда я возвожу глаза к блеску добродетели, то, будучи побежден ее всепревосходящей славой, постепенно начинаю до такой степени пренебрегать страстью и наслаждением и низко их ставить, что полагаю, что само блаженство должно достигаться бедствиями и несчастьями, и отвергаю житейское удобство и процветание в делах как необходимые условия блага. Но вот другие, возражающие им, отрицают это в блаженстве и предоставляют самому человеку, его собственным силам власть проникновения в блаженство, и что же может быть желанней этого? [55] Поскольку все учения оказываются до некоторой степени привлекательны, то я не решаюсь определить, что должен был бы я выбрать по своему суждению».

Я заметил: «Неудивительно, что тебе трудно их оценивать каждое по отдельности. Философская чернь, проповедующая абсурд, отвергала уже давно и эти школы и их создателей. Но сами учения сохраняются, поскольку, как кажется, они что-то говорят. И эти учения, хотя и полемизируют на словах, близки делами и результатами».

«Каким же образом, – спрашивает он, – они оказываются близкими? И может ли существовать что-нибудь, более отдаленное друг от друга?»

Я ответил: «Обрати внимание, мне кажется, я тебе уже достаточно показал эту близость. Неужели ты полагаешь, что стоики отличаются от перипатетиков? И те и другие, очевидно, соглашаются, что добродетель преобладает и управляет жизнью в блаженстве. В этом заключается почти все. И те, которые сходятся в одном, с трудом могут сходиться в другом. Ведь как они относятся к житейским удобствам, которые одни считают благом, а другие – нет, в зависимости от того, насколько они их жалуют? Одни философы немногим отличаются от других: разница состоит в термине, а не в содержании, так как одних привлекает утвердившееся слово, а других – новое. Одни называют это добром и злом, другие же – предложением и отрицанием.

Различие же между этими учениями заключается в понимании ими места плотских мучений и несчастий, но оно, однако, невелико. Перипатетики считают, что жизнь в блаженстве разрушается не всякими бедствиями, а только великими и большими, и утверждают, что если несчастье случается с мудрым человеком, то никогда вследствие этого сам он не станет несчастным. Стоики же полагают, что блаженство заключено в самих этих бедствиях.

Ну, теперь ты видишь, что различия между философами этих школ невелики.

Более того, защитники наслаждения уходят от них недалеко. Ведь счастье не может существовать без наслаждения, поскольку наслаждение до такой степени смешано и соединено со счастьем, что не может отделиться от него. Сам же термин, которым обозначается блаженство, у греков связан с понятием «радости» и переводится как некая «радостная жизнь». Проявление же добродетелей, наука, созерцание, само осмысление деяний содержат великие наслаждения, так что возникает сомнение, достигается ли одно вследствие другого или это другое – вследствие первого.

Даже Эпикур утверждал – невозможно пребывать в наслаждении, если не жить справедливо, умеренно, мудро, и, наоборот, невозможно жить несправедливо, неумеренно, неблагоразумно, и наслаждаться при этом.

Таким образом, хотя сосуществовали три эти философские школы, кажется, что все они говорят о высшем благе либо одно и [56] то же, либо почти одно и то же. Вследствие этого ты не должен слишком опасаться того, что в то время, когда ты следуешь за одним из этих учений, то удаляешься от остальных».


Tags: Леонардо Бруни, Флорентийская республика, Флоренция, гражданский гуманизм, гуманизм, нравственность
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments